* * *


[ — <a href=’/careubijcy-1-e-marta-1881-goda’>Цapeубийцы (1-e мaрта 1881 годa)]
[ПРЕДЫДУЩАЯ СТРАНИЦА.] [СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]

XXIII

Молочная торговля Кобозева на Малой Садовой улице закрыта. Это никого не удивляет — воскресенье. Дверь на замке. Сквозь не заставленные ставнями окна видны лавка, прилавок в ней, сыры, кадки, накрытые холстом, в углу большой образ Георгия Победоносца на белом коне. Перед образом теплится лампада. Все мирно и тихо. Дощатый пол посыпан белыми опилками. Недостает только жирного, сытого, мягкого, пушистого, ленивого лавочного кота.

У окна в лавке сидит хозяйка. Растрепанная книга лежит у нее на коленях. Хозяйка часто посматривает в окно. Дверь во внутреннюю комнату открыта, и там, невидимый с улицы, сидит мужчина в черном драповом пальто и шапке под бобра.

В лавке на стене висят простые деревянные часы с медными гирями. Маятник машет вправо и влево, влево и вправо. Громко тикают часы. Время идет. Уходит прошлое, наступает будущее — нет настоящего.

— Что, Анна Васильевна, наши прошли?.. — спрашивает из глубины соседней с лавкой комнаты мужчина.

— Рысакова видала — прошел. А других — нет. Да за народом трудно каждого увидать. Много народа идет. И офицеры… Все едут и едут… Сколько их!..

— На развод едут. Значит, и он будет.

— Да… Наверное. Это, Фроленко, какие же будут в медных касках с белыми султанами? Красиво…

— Не знаю, Анна Васильевна. Я в солдатах не служил. Удалось освободиться.

Замолчали.

Долгая, долгая тишина. В лавке пахнет сыром, землей, сыростью. Из угля, где навялены рогожи, несет выгребными ямами и еще чем-то пресным, неприятным, химическим. Воздух у нас, Фроленко, как в могиле.

— Да… В могиле, Анна Васильевна, пожалуй, и вовсе не будет воздуха… Это все та труба дает себя знать… У меня, знаете все белье даже провоняло. Да ведь, Анна Васильевна, это и есть наша могила.

— Вы думаете и нас — с ним?..

— Исаев, как закладывал, говорил, не меньше, как полдома должно обрушиться. Нас непременно задавит.

— Что ж… Значит, так надо.

Якимова-Баска тяжело полной грудью вздыхает.

— Недолго мы с вами и пожили, Фроленко.

— За народное дело, Анна Васильевна.

— Да, конечно… За народное…

Опять замолчали.

— Офицеры больше не едут. Должно быть, скоро и начнется.

— Вера Николаевна про развод рассказывала — ровно в двенадцать всегда начало.

— Да. Потише на улице стало. И как-то страшно… А когда кончится этот их развод-то?

— Вера Николаевна говорила, в полвторого.

Якимова тяжело вздыхает.

— Тогда, значит, и мы… Спиралька у нас готова?..

— Готова.

— А вы проверили бы?

Чуть слышно сипит в соседней комнате спираль Румкорфа. Тикают часы. Так напряженно и сильно колотится сердце у Якимовой-Баски, что она слышит каждый его удар.

— Так вы говорите, Фроленко, задавит?..

— Да не все ли равно… Ахнет ведь основательно.

— Мне народа жалко… Вот с детями идут — в Летний сад, должно быть. Сколько народа ходит. Все погибнут.

— Тут, Анна Васильевна, шпиков наполовину. Что их жалеть…

— Все таки люди… И казачки тоже… Поди — жены, матери есть. Мне его не жалко. Пожил довольно. Попил народной кровушки, а вот — их… Да…

— Без этого нельзя. Андрей говорил, где лес рушат — щепки летят. Вот и мы с вами — щепки…

— Как думаете, Андрея — повесят?..

— Должно быть, повесят. Не помилуют… И нам того же не миновать. Тут ли, там ли — все одно, смерть… Жизнь революционера короткая.

— У вас рука-то, Фроленко, не дрогнет, как соединять будете?..

— А отчего ей и дрогнуть?..

— Все-таки смерть…

И опять долгое, очень долгое молчание. Якимова-Баска смотрит в книгу, видит строчки, буквы, но буквы не складываются в слова, строчки ничего не говорят. Якимова поднимает голову и смотрит сбоку в окно.

— Вот, Фроленко, и Соню вижу. Пришла… Стоит на углу в толпе народа. А смелая Соня. Ее ведь и узнать кто может.

— Значит — скоро.

— Да, уже двадцать минут второго. Десять минут нам жить осталось. Спиральку-то проверьте. Не отказали бы провода.

— Вы не беспокоитесь, Анна Васильевна, у меня все в исправности.

Часы все тикают и тикают… Точно зовут, приглашают смерть. Много смертей…


[СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]