I. Ставка и Петербург.


[ — Мартовcкіе дни 1917 годаГЛАВА СЕДЬМАЯ. МИXАИЛ II]
[ПРЕДЫДУЩАЯ СТРАНИЦА.] [СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]

Закончив псковскую операцію, делегаты Временнаго Комитета в Я часа ночи выѣхали назад в Петербург. Приблизительно в то же время пошли сообщенія о принятых рѣшеніях главнокомандующим на фронт и в столицу. Только обостренно тревожной обстановкой и неувѣренностью можно объяснить непонятный инцидент, разыгравшійся в Петербургѣ с арестом по ордеру новаго министра юстиціи полк. Шихѣева, производившаго в Штабѣ расшифровку манифеста. Окруженію Бубликова казалась подозрительной медлительность работы — ясно, умышленно затягивают; звонок в Гос. Думу и рѣшеніе, как выразился Ломоносов, «на всякій случай полковника с актом арестовать». Сказано и сдѣлано — из Думы послали не то грузовик, не то лимузин. Вѣроятно, этим объясняется «спѣшное» привлеченіе к дѣлу считавшагося «спеціалистом по шифровальному дѣлу» будущаго командующаго петербургскаго округа, полк. ген. штаба Половцова, котораго Гучков привлек к работѣ военной комиссіи. Он вмѣстѣ с Родзянко отправился в главное управленіе Ген. Штаба и расшифровал ночную телеграмму Гучкова об отреченіи, адресованную на имя нач. гл. Штаба для передачи предсѣдателю Думы [260].

Неожиданное содержаніе акта отреченія произвело переполох в кругах Врем. Комитета — прежде всего в связи с тѣми антидинастическими требованіями, которыя так опредѣленно выявились в теченіе дня. Керенскій «без всяких обиняков заявил, — по словам Родзянко, что если воцареніе Мих. Ал. состоится, то рабочіе г. Петрограда и вся революціонная демократія этого не допустит». Смущал и вопрос о законности акта, поднимавшій «обоснованный юридическій спор» в смутное и тревожное время. Этот вопрос кратко разсматривает в воспоминаніях Набоков: «Наши основные законы, — говорит он. — не предусматривали возможности отреченія царствующаго императора и не устанавливали никаких правил, касающихся престолонаслѣдія в этом случаѣ!.. При таком молчаніи основных законов престол в случаѣ отреченія мог переходить только к «законному наслѣднику». «Престол россійскій — не частная собственность, не вотчина императора, которой он может распоряжаться по своему произволу… Поэтому передача престола Михаилу была актом незаконным. Никакого юридическаго титула для Михаила она не создавала». «Принятіе Михаилом престола», слѣдовательно, было «с самаго начала порочным». Не удовлетворял в. кн. Михаил с морганатической супругой и легитимистов, мнѣнія которых находили извѣстный отзвук в думской средѣ. Мы видѣли, что «интригам» кн. Брасовой готовы были они приписать даже идею регентства, за которой таилась секретная мысль превратить временнаго регента в постояннаго императора. Столичная «яхт-клубская» молва давно уже приписывала кн. Брасовой подготовку в этих цѣлях чуть ли не заговора. (Запись Нарышкиной 21 авг.). Палеолог, с своей стороны, еще в февралѣ 16 г. записал ходячіе слухи и комментировал их. «Честолюбивая и ловкая» кн. Брасова «за послѣднее время поддерживает самыя либеральныя мнѣнія. Ея салон… часто принимает лѣвых членов Гос. Думы. В придворных кругах ее обвиняют в измѣнѣ монархическим принципам, она, впрочем, этим чрезвычайно довольна, так как это подчеркивает ея позицію и подготовляет популярность. Она все болѣе и болѣе разворачивается, она высказывает столь удивительно отважныя идеи, которыя, исходя из другого рта, могли бы повлечь за собой каторжныя работы (см. в моей книгѣ «Легенда о сепаратном мирѣ» еще сужденія, высказанныя на засѣданіи прогрессивнаго блока).

Так или иначе первым рѣшеніем в средѣ думскаго комитета и новаго правительства было — остановить распубликованіе манифеста. В 5 час. утра Родзянко и Львов [261] вызвали к прямому проводу Рузскаго и Алексѣева [262]. Предсѣдатель Думы довольно ярко, чрезмѣрно даже сгущая краски (может быть, в цѣлях болѣе сильнаго воздѣйствія на главнокомандующих, а, может быть, в состояніи собственной растерянности), изобразил то, что происходило в нѣдрах новой правительственной власти.

«С великим трудом — говорил Родзянко, — удалось удержать в болѣе или менѣе приличных рамках революціонное движеніе, но положеніе еще не пришло в себя и весьма возможна гражданская война. С регентством Великаго Князя и воцареніем Наслѣдника Цесаревича помирились бы, может быть, но воцареніе его, как императора, абсолютно неприемлемо». На сожалѣніе, выраженное Рузским, по поводу того, что «депутаты, присланные вчера, не были в достаточной степени освоены с ролью и вообще с тѣм, для чего пріѣхали». Родзянко пояснил: Опять дѣло в том, что депутатов винить нельзя. Вспыхнул неожиданно для всѣх нас такой солдатскій бунт» которому еще подобнаго я не видѣл, и которые (так в подлинникѣ), конечно, не солдаты, а просто взятые от сохи мужики, которые всѣ свои мужицкая требованія нашли полезным теперь же заявить. Только и слышно было в толпѣ: »Земли и воли», «Долой династію», «Долой Романовых», «Долой офицеров». И началось во многих частях избіеніе офицеров, к этому присоединились рабочіе, и анархія дошла до своего апогеях [263]. В результатѣ переговоров с депутатами от рабочих(?) удалось придти к ночи сегодня к нѣкоторому соглашенію [264], которое заключалось в том, чтобы было созвано через нѣкоторое время Учред. Собраніе для того, чтобы народ мог высказать свой взгляд на форму правленія, и только тогда Петроград вздохнул свободно, и ночь прошла сравнительно спокойно. Войска мало по малу в теченіе ночи приводятся в порядок, но провозглашеніе императором в. кн. Мих. Ал. подольет масла в огонь, и начнется безпощадное истребленіе всего, что можно истребить. Мы потеряем и упустим из рук всякую власть и усмирить народное волненіе будет некому; при предложенной формѣ возвращеніе династіи не исключено и желательно, чтобы примѣрно до окончанія войны продолжал дѣйствовать Верховный Совѣт и нынѣ дѣйствующее с нами Временное Правительство [265]. Я вполнѣ увѣрен, что при этих условіях возможно быстрое успокоеніе, и рѣшительная побѣда будет обезпечена, так как несомнѣнно произойдет подъем патріотическаго чувства»… [266], — «Скажите, для вѣрности, так ли я вас понял» — спросил Рузскій: «Значит, пока все остается по старому, как бы манифеста не было, а равно и о порученіи кн. Львову сформировать министерство. Что касается назначенія в. кн. Н. Н. главнокомандующим повелѣніем Е. В., отданным вчера… То об этом желал бы знать также ваше мнѣніе; об этих указах сообщено было вчера очень широко по просьбѣ депутатов [267], даже в (Москву и, конечно, на Кавказ». — «Сегодня нами сформировано правительство с кн. Львовым во главѣ», — отвѣтил Родзянко: «Все остается в таком видѣ: » Верховный Совѣт, отвѣтственное министерство и дѣйствія законодательных палат до разрѣшенія вопроса о конституціи Учр. Собраніем. Против распространенія указов о назначены в. кн. Н. Н. верховным главнокомандующим не возражаем». — «Кто во главѣ Верховнаго Совѣта», — интересуется Рузскій. — «Я ошибся: не Верховный Совѣт, а Временный Комитет Гос. Думы под моим предсѣдательством» [268].

Соединившись со Ставкой, Родзянко просил Алексѣева «не пускать в обращеніе никакого манифеста до полученія… соображеній, которыя одни могут сразу прекратить революцію» и, повторил ему с небольшими варіантами то, что сказал Рузскому. «Приму всѣ мѣры задержать… командующих войсками… сообщенный им манифест», — отвѣтил Алексѣев: «Сообщенное мнѣ вами далеко не радостно. Неизвѣстность и Учр. Собраніе двѣ опасныя игрушки в примѣненіи к дѣйствующей арміи… Петроградскій гарнизон, вкусившій от плода измѣны, повторит его с легкостью и еще, и еще раз, для родины он теперь вреден, для арміи безполезен, для вас и всего дѣла опасен. Вот наше войсковое мнѣніе… Всѣ помыслы, всѣ стремленія начальствующих лиц дѣйствующей арміи направлены теперь к тому, чтобы дѣйствующая армія помнила об одной войнѣ и не прикоснулась к 6олѣзненному состоянію внутреннему, переживанмому нынѣ частью Россіи»… «Я солдат, — заканчивал Алексѣев, — и всѣ мои помыслы обращены на фронт, на запад, к сторонѣ врага «.

Начальник штаба был, дѣйствительно, смущен и 6ольше всего оттяжкой освѣдомленія фронта, предвидя, как и всѣ главнокомандующіе, что это может имѣть трагическія послѣдствія, ибо «немыслимо удержать в секретѣ высокой важности акт, предназначенный для общаго свѣдѣнія» [270]. У Алексѣева. явилась мысль оказать воздѣйствіе на «виляющее» правительство, как он выразился через нѣсколько часов в разговорѣ с Брусиловым. Он обратился в промежуток между 1—4 часами ко всѣм главнокомандующим: «Из совокупности разговоров предсѣдателя Думы с главкосѣвом и мною, — телеграфировал Алексѣев, кратко излагая суть этих разговоров, — позволительно придти к выводу:

первое — в Гос. Думѣ и в ея Врем. Комитетѣ нѣт единодушія — лѣвыя партіи, усиленныя Совѣтом Р. Д., пріобрѣли сильное вліяніе;

второе — на предсѣдателя Думы и Врем. Комитета Родзянко лѣвыя партіи и рабочіе депутаты оказывают мощное давленіе, и в сообщеніях Родзянко нѣт откровенности и искренности;

третье — цѣли господствующих над предсѣдателем партій ясно опредѣлились из вышеприведенных пожеланій Родзянко;

четвертое — войска петроградскаго гарнизона окончательно распропагандированы… очерченное положеніе создает полную опасность болѣе всего для дѣйствующей арміи, ибо неизвѣстность, колебанія, отмѣна уже объявленнаго манифеста, могут повлечь шатаніе умов в войсковых частях и тѣм разстроить способность борьбы с внѣшним врагом»… Сообщая, что он срочной телеграммой доносит «все это» верховному главнокомандующему. Алексѣев выдвигает план «суть настоящаго заключенія сообщить предсѣдателю Думы и потребовать осуществленіе манифеста» и «для установленія единства во всѣх случаях и всякой обстановкѣ созвать совѣщаніе главнокомандующих в Могилевѣ» (Если в. кн. Н. Н. «не сочтет возможным прибыть лично, то собраться 8-го или 9-го марта). «Такое совѣщаніе тѣм болѣе необходимо, — продолжал Алексѣев, — что только что получил полуофиціальный разговор по аппарату между чинами морского гл. штаба, суть его: обстановкѣ в Петроградѣ 2 марта значительно спокойнѣе, постепенно все налаживается, слухи о рѣзнѣ солдатами — сплошной вздор, авторитет Врем. Прав., повидимому, силен. Слѣдовательно, основные мотивы Родзянко могут оказаться невѣрными и направленными к тому, чтобы побудить представителей дѣйствующей арміи неминуемо присоединиться к рѣшенію крайних элементов, как к факту, совершившемуся и неизбѣжному. Коллективный голос высших чинов арміи и их условія должны, по моему мнѣнію, стать извѣстными всѣм и оказать вліяніе на ход событій».

До полученія офиціальных отвѣтов на свой запрос Алексѣев в 1 ч. 80 м. был вызван к аппарату по иниціативѣ Брусилова, указавшаго, на основаніи донесеній командиров, на необходимость отдачи «какого-либо приказа» в виду преувеличенных слухов, проникших уже на фронт: Брусилов предлагал объявить, что Николай II отрекся, что в управленіе страной вступил Врем. Ком. Гос. Думы, что войска должны «охранять своею грудью матушку Россію» и не вмѣшиваться в политику. «Вполнѣ понимаю все, вами высказанное», — отвѣтил Алексѣев. — «Мое положеніе:

1. Не могу добиться, чтобы Родзянко подошел к аппарату выслушать мое рѣшительное сообщеніе о невозможности играть в их руку и замалчивать манифест.

2. Повелѣніе Вел. Кн., верховнаго главнокомандующаго, во всѣх важных случаях обращаться к нему и его извѣщеніе, что для кавказской арміи манифест не существует до распубликованія его законным порядком через Сенат. Сейчас вторично доложу по аппарату Вел. Кн… заявленіе всѣх главнокомандующих, что дальнѣйшее молчаніе грозит опасными послѣдствіями. При неполученіи каких-либо указаній, возьму на себя отдачу приказанія… Самое трудное — установить какое-либо согласіе с виляющим современным правительством»…

Трудно сказать, до каких предѣлов могла пойти иниціатива ген. Алексѣева. Он не встрѣтил достаточной поддержки: Вел. Кн. отвѣтил, что он является «выразителем объединеннаго мнѣнія арміи и флота», но не как «коллегіальнаго мнѣнія главнокомандующих», и что он сносится с правительством [270]. Рузскій, считая необходимым объявленіе манифеста, полагал, что излишне запрашивать командармов, так как им «обстановка внутри имперіи мало извѣстна»; что для «установленія единства дѣйствія» необходимо установить «полный контакт с правительством», и что до фактическаго вступленія в главнокомандованіе Вел. Князя «сбор главнокомандующих несоотвѣтственен». Эверт считал, что «подобно тому, как мы под давленіем обстановки коллективно вынуждены были обратиться к Государю Императору с мольбой о согласіи его на измѣненіе (формы правленія. также нынѣ необходимо обратиться к Гос. Думѣ и новому правительству с заявленіем о необходимости немедленнаго объявленія высочайшаго манифеста, спѣшно и законно изданнаго Сенатом, и просто во имя спасенія родины от порабощенія ея злѣйшими ея врагами немедленно успокоить всѣ волненія, отказаться нынѣ от намѣченнаго пути избранія Учред. Со6ранія». Эверт считал съѣзд необходимым и недопустимым откладывать его на 8-ое марта….

Алексѣев пытался установить контакт с правительством, как рекомендовал Рузскій. Не добившись «возможности говорить с предсѣдателем Гос. Думы», он говорил в 6 час. веч., когда вопрос о манифестѣ 2-го в Петербургѣ окончательно уже был разрѣшен в отрицательном смыслѣ, с Гучковым и просил его «взять на себя передачу» Родзянко «серьезнѣйшаго для арміи вопроса». «Выход должен 6ыть найден путем соглашенія с лицом, долженствующим вступить на престол», — убѣждал нач. штаба… «Полагаю вполнѣ возможным в первом манифестѣ новаго царствованія объявить о том, что окончательное рѣшеніе вопросов государственнаго управленія будет выполнено в согласіи с народным представительством, хотя бы по окончаніи войны или наступленія успокоенія», «пять милліонов вооруженных людей ждут объясненія свершившагося», — напоминал еще раз Алексѣев. Военный министр информировал нач. Штаба о «соглашеніи», достигнутом с лицом, долженствовавшим вступить на престол… Алексѣева не удовлетворило «соглашеніе». «Неужели нельзя было убѣдить Вел. Князя принять временно до созыва Собранія власть? Это сразу внесло бы опредѣленность в положеніе [271]… Трудно предусмотрѣть, как примет стоящая в окопах масса манифест 3-го марта. Развѣ не может она признать его вынужденным со стороны? Теперешнюю дѣйствующую армію нужно беречь и беречь от всяких страстей в вопросах внутренних. Хотя бы непродолжительное вступленіе на престол Вел. Князя сразу внесло бы и уваженіе к волѣ бывшаго Государя и готовность Вел. Кн. послужить своему отечеству в тяжелые переживаемые им дни… Увѣрен, что на армію это произвело бы наилучшее бодрящее впечатлѣніе… Через полгода-же все выяснится ближе, лучше и всякія измѣненія протекут не столь болѣзненно, как теперь»… Вечером в 11 часов Алексѣев еще раз говорил с Петербургом — на этот раз с предсѣдателем Думы. Ему оставалось лишь подчиниться обстоятельствам и заключить разговор полной предчувствій фразой: «Прибавить ничего не могу, кромѣ слов: Боже, спаси Россію».


[СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]