39. Жалостливость, сексуальность и жестокость у женщин


[ — <a href=’/metafizika-pola’>Мeтaфизикa пола]
[ПРЕДЫДУЩАЯ СТРАНИЦА.] [СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]


Согласно персидской легенде, при сотворении мира в основание женщины были положены «твердость алмаза и сладость меда, жестокость тигра, пылающее великолепие огня и холод снега». Все эти двойственности мы уже встречали в архетипе Божественной Женщины; они лежат в основе очень важной стороны женской психологии — сочетания жалости и жестокости. Еще Ломброзо и Ферреро отмечали, что женщины часто и более жалостливы, и более жестоки, — чем мужчины; если их «спустить с цепи», они необузданны как в любви-состра- дании, так и в совершенно звериной, разрушительной жестокости. В истории эти черты порой обретали коллективные формы — во время революций, самосудов, судов Линча. »

[316] Легко, но и пошло объяснять, подобно цитируемым авторам, женскую жалостливость ее материнскими, то есть деметрическими чертами, а жестокость — глубинами женской сексуальности.

Даже в античной классике связь между жестокостью и сексуальностью, черта вакханок и менад, преувеличена. Конечно, она есть (не без отношения к уже упоминавшемуся «всасыванию»), однако только в профани- ческой сексуальности как раз не очень-то и экзальтированной. Жестокость вытекает из женской холодности, воплощенной в архетипах «Девы», Дурги, и вообще yin; поняв это, легко отказаться от поверхностной сексуальной психологии. Просто следует различать две формы gakti в ее афродическом аспекте: внешняя — примитивной «самки» или «простонародно-дионисийской» женщины и внутренняя, более высокая, если конечно, здесь это слово применимо, — двусмысленно-порочная при кажущемся целомудрии. Это — та самая Долорес, которую Суинберн называл «Госпожой Спазмов» и «дочерью Смерти и Приапа» и о которой писал: «С заднего хода проникаю я в свое святилище — это грех или моление? — что с того? — что с того, что этот ритуал несет смерть, о, Госпожа Спазмов? Что с того? Вино, которое я тебе наливаю, — твое, эту последнюю чашу мы выпьем вместе, о жестокая и роскошная Долорес, Госпожа Спазмов…» Скорее всего, это, конечно, чисто умозрительное литературное порождение декадентско- романтических «извращений». »

[317] Гораздо ближе к реальности описанное д’Аннунцио: «Да, сколько же жестокости в глубине ее любви, — думал он. — Сколько в ней всего разрушительного… от моих ласк ее оргазм сильнее… но ведь она становится устрашающей, похожей на зверя, на горгону, и такой она казалась мне множество раз, сквозь ее полузакрытые веки… такие спазмы, погружение в полное истощение… («Trionfo della Morte»). »

[318] Здесь нет жестокости в отношении к женщинам, скорее — наоборот. Какой бы сладкой и любящей ни была женщина, в момент пробуждения желания она яростна, тверда и безжалостна: сквозь слащавость, нежность и «потерянность» проглядывают бесчувственность, тайный эгоизм и элементарная «дургическая» холодность любовницы. П.Вьяцци показал, что все эти черты не чужды юной «идеальной» девушке, этакой романтической Мими, описанной Мюрже: «Ей было двадцать два года…

Ее лицо сияло наброском аристократизма; но эти тонкие черты под блеском ясных голубых глаз иногда неожиданно вспыхивали ненавистью, зверством, почти дикостью, такой, что даже очень плохой физиономист сказал бы: да, глубочайший эгоизм, да, бесчувственность…»

П.Вьяцци удивлялся неожиданностям «самого искреннего поведения любящей женщины». »

[319] Мужчине трудно заглядывать в бездну ее одиночества и «потерянности», понимать их смысл. Но вот наблюдение женщины и притом женщины-психоаналитика: «Мало кто из мужчин остается холоден, переживая эротическую ситуацию, однако число женщин с такими чувствами отромно. Холод Луны и твердость сердца Лунной богини символизируют эти стороны женской природы. Казалось бы, отсутствие пылкости должно оставить мужчину равнодушным, но почему-то именно такие женщины часто привлекают своим безразличием, безликостью своего эротизма». »

[320]

Впрочем, в обычной жизни, и в особенности в любовных делах, женщины гораздо лучше, чем мужчины, способны угадывать и рассчитывать как выгоду, так и будущие удовольствия, если, конечно, это не связано с анализированием социально-экономической обстановки, на что оЯи не способны. Кроме того, холодная женская жестокость проявляется как в кичении героическими и вообще необычными поступками, совершаемыми мужчинами ради них, так и в их стремлении подчинить себе и, более того, повергнуть и разрушить своего любовника. Один из персонажей Донна Берна говорит: «Мужчина, теряющий себя перед лицом женщины, как бы ни сильна была его любовь, — не мужчина. Ведь женщина презирает его». Женщина отвечает: «Да, я презираю его, это так. Но я его и люблю». Это вовсе не слова «роковой женщины», это то, о чем Ремарк говорит в образе любви утеса и волны: «Волна окружала и обнимала утес, целовала его день и ночь, обнимала белыми руками и манила к себе. Она любила его и окружала собой, и медленно подтачивала; и однажды утес, потерявший опору, рухнул в объятия волны. Он уже не был тем утесом, которым можно было играть, грезить, любить. Груда камней в морской пучине. И волна, одинокая, потерянная, стала искать другой утес.» «Женщины, — писал Мартен, — безжалостны к мужчинам, которых любят».


[СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]