45. Инкубы и суккубы. Фетишизм, припоминание и пробуждение .


[ — <a href=’/metafizika-pola’>Мeтaфизикa пола]
[ПРЕДЫДУЩАЯ СТРАНИЦА.] [СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]


Обратимся теперь к многочисленным героическим легендам и мифам, в которых «сверхприродная женщина» выступает как дарительница жизни, знания, спасения, мистического ведения, сакральной силы и даже бессмертия. Чаще всего это женское начало оказывается связано с образом Мирового Дерева. Так, у египтян богиня Нут, Мэт или Хатор, являющаяся «ключом жизни» или «питием жизни», прямо именуется священным деревом. У евреев дерево чаще всего — «древо соблазна», в буддизме — «древо просветления», а в европейском средневековье — древо победы и Империи (например, в легендах о пресвитере Иоанне). »

[371] В других работах »

[372] мы уже обращались к общему смыслу героических мифов. Приведем два дополнительных примера, касающихся непосредственно нашей темы.

С одной стороны, согласно индийской царской доктрине, харизму власти получает любой правитель в брачном соединении с богиней Шри Лакшми, владетельницей сверхприродной силы «царской судьбы» — raja lakshmi; эта богиня является супругой царя наряду с обычными земными женщинами. Когда она оставляет царя, он так или иначе теряет свое царство. В Средиземноморье часто встречаются богини, вручающие царю «ключ жизни», наименование которого всегда включает звукосочетание — жить, жизнь, живой. Вспомним обращение Ашурбанипала к богине: «Ты вручила мне дар жизни». В книге Zohar (III, 51а, 50Ь) читаем: «Вся сила царя вручена ему Вышней Матерью», и далее: «Путь, ведущий к великому и могучему Древу Жизни — Вышняя Мать». То же самое касается и Шехины, в точном смысле слова — «супруги царя».

Отголоски этих представлений находим в христианстве »

[373]: Божественной Деве дана власть милости и заступничества, соответствующая сверхприродно -женскому, власть, оживляющая силы творения.

Какой эротический опыт, возможно, лежал в основе этих представлений? До наших дней еще с шумерской эпохи сохранилось знание о таких явлениях, как «суккубат» и «инкубат». Вот что писал Парацельс: «Это воображаемые образы, порожденные, как и героическая любовь, звездным миром, — это все, что не совершилось с человеком при телесном соединении. Такая любовь есть одновременно и отеи и мать пневмоспермы. Инкубы, подчиняющие себе женщин, и суккубы, нападающие на мужчин, порождены пневмоспермой». »

[374] В немецком средневековье это называлось Alpminne. Пользуясь тайным языком, Парацельс намекает на пробуждение воображения, ведущее к физическим контактам со сверхчувственными субстанциями пола, способными проявляться и порождать разной интенсивности галлюцинации. Для множества волнующих и неожиданных случаев этого феномена, очевидно, подходит объяснение Гуайята: «Инкуб и суккуб есть две спектральные формы конвертибелъного гермафродита, принимающего то фал- лоидную, то кгеиморфную форму». »

[375] Обычно речь идет о своеобразном переживании абсолютных форм соединения мужского и женского принципов, часто связанном с навязчивыми состояниями »

[376] у лиц, не имевших в этой области реального опыта. Такой человек, «не добрав» на физическом плане, оказывается незримо управляемым этими силами на плане тонком. В инициатической половой магии очень часто происходит «развязывание» сил, ведущих к одержимости, причем даже тогда, когда цели ставятся иные. Надо сказать, что силы эти совершенно реальны. Как и в случаях инкубата и суккубата, это вовсе не продукт чистого воображения — хотя без его включения связь с ними невозможна — и не шизофренические проявления. «Экстранормальное», то есть то, что мы обычно называем «метафизическим», на самом деле и вызывает одержимость. Этот вопрос обсуждался в XVIII веке на Конвенте Урсулинок в Лудене

— там это и было открыто констатировано. Явления того же порядка происходили и в античном мире — речь идет о «чудесах», происходивших с менадами и вакханками, одержимыми «богами». Плиний и Еврипид рассказывают об этом как о разрыве иерархических уровней при посредстве секса, ведущем к временному уничтожению границ между человеческим «Я» и природой — их взаимовторжению. При этом, если человеческое побеждает природное — это чудо, если наоборот — навязчивое паническое состояние. В любом случае, — несбывшееся или не полностью сбывшееся в обычных человеческих отношениях со своей гиперфизической мощью врывается в тонкие планы существования — со всеми вытекающими последствиями.

Аналогичны, по сути, средневековые мистерии платонической любви. На них стоит остановиться, ибо здесь уже ясно виден переход от профанического эроса к воспоминаниям о непривычных нам мифо-ритуальных установлениях древнего мира.

Мы уже поняли, что фундаментальная основа любого эротического опыта — это взаимоотношение личности с «чистым принципом» противоположного пола. Это всегда процесс внутреннего пробуждения, хотя в случае профанического эроса — инстинктивный и бессознательный. Крафт и Эбинг при характеристике всякой любви часто используют слово «фетишизм», что в своем первоначальном значении на португальском языке означает «очарованность». Это чувство, «не оправданное ни ценностью, ни реальным значением воображаемого предмета», как человеческого существа, так и его (ее) части — всего, что рождает эротическое возбуждение. »

[377] Хэвелок Эллис развивает: если это «эротический символизм» наделяет часть свойствами целого (прежде всего любимого существа), то известное извращение (замена женщины ее вещами или частью одежды) и сам факт его частого присутствия объясняется наличием некой реальности, олицетворением которой является как сама женщина, так и принадлежащая ей вещь — объект обожания. »

[378] Даже любя самое плоть, любят нечто, ее превосходящее,- это тоже по-своему «фетишизм», но постоянно встречающийся, «нормальный». Одноименная же перверсия гипертрофирует что-то одно — это результат искажения внутренней структуры любящего. »

[379] «Пробуждение» и «фетишизм» — составные части всякой глубокой любовной страсти. Любящий не может не идеализировать» женщину, не придавать ей черты божества — он «обожает», и она становится объектом культа и поклонения. В этом состоянии главное стремление мужчины — всячески ее чтить, повергнуться на колени — это совершенно не зависит от достоинства или недостоинства объекта. Почитание любимой становится смыслом жизни, а нарушение нормального состояния человека — частью его существа. При этом часто женщина, сознательно опрокидывая навзничь все жизненные условия, доводит человека до состояния, когда из него можно делать все, что угодно. Она пожирает, растворяет, разрушает мужчину, впавшего в сексуальное рабство — психическое или физическое — ведь у него теряется способность к «различению духов».

Это состояние понимают по-разному. Первая интерпретация сводит его к добровольной проекции высшего начала на объект любви (избираемой, по Шопенгауэру, не самим человеком, но «гением рода»). Однако такая «проекция» колеблется от восторгов и опьянения до простого удовлетворения желания, и это свидетельствует о пошлости и банальности любовного обожания. Но есть и иное толкование — о пробуждении в любви магической фантазии, «шестого чувства», способного созерцать происходящее по ту сторону феноменов, чувства не мнимого, но, напротив, имеющего более высокую, чем чувственность, природу. Женщина отзывается для человека «духовной или оккультной женщиной», а влюбленный — орудием энергий, привносимых через нее в этот мир. Примордиальный образ, носимый ею помимо ее воли, может вводить в транс и пробуждать ясновидение. Это образ вечно женского; он стимулирует процесс восхождения и преображения, в конечном счете, раскрытия тайных сакральных сил. »

[380] Это опасное касание сверхчувственного может длиться одно мгновение, но может и очень долго, создавая высокую напряженность, причем как у обычных любовников, так и у стремящихся к пробуждению более глубоких ощущений. Любовь с первого взгляда, состояние, которое можно назвать «ударом грома», можно сравнить с крутым поворотом. Такое может произойти при случайной встрече, за одну-единственную ночь с незнакомой женщиной и даже с проституткой, к которой никогда не вернешься; и это окажется неповторимым чудом, единственным в жизни. Или наоборот, вхождение в экзальтацию двух вместе живущих людей способно на долгое время утвердить и укрепить их отношения.

Мы уже подчеркивали невозможность смешивать случайные факты с сущностными — и прежде, чем характеризовать явление, надо изучить и отсеять весь спектр этих случайностей. Любой процесс ясно просматривается сквозь призму четко определенных бытийных категорий. В них входят и условия эмпирического, биологического, телесного и даже социального порядка. Прежде всего надо понять, что нет абстрактного идеала красоты (платоновской «красоты в себе») — он различен у разных рас… Бывают, однако, и обратные повороты — так, если европеец ищет себе цветную женщину или какую-нибудь туземку, то бессознательно он стремится оживить в себе примордиальный женский образ, не искаженный цивилизацией. Это совсем иное, чем если ему нравится женщина своей или родственной расы. Впрочем, вкусы как мужчин, так и женщин, меняются и с возрастом. В конце концов в старости, с исчезновением физических возможностей половой любви исчезают и силы, способствующие магическому пробуждению — остаются лишь «человеческие качества». Герой А. Бар- бюса говорит, что наступает время, «когда нас тянет внутрь себя, и это уже болезнь». Женщина драгоценна только однажды, один миг — «Я думаю, этого мига на самом деле и нет, через мгновение ты уже умерла — ты здесь и уже не здесь, и я ношу тебя только в себе». Это экзистенциальная трагедия любой подлинной любви. Но всегда время любовного пробуждения кратко — оно ограничено метаморфозой самой женщины. Обычно она пользуется этим, чтобы женить мужчину на себе — дальше все кончается и начинается «быт». Или же — что гораздо реже — женщина пробуждает архетип в его вневременном смысле, уже без отношения к ней самой — и тогда она веер) лишь первотолчок разгорающемуся огню, озаряющему свой первоисток — уже исчезнувший на физическом плане. Этот огонь преображает прозаическую, эфемерную, «слишком человеческую» реальность. Тем не менее, выход на разворачивающиеся онтологические глубины налицо, а значит, это уже не просто романтические мечтания.

Поэт писал: «Смотри туда, где оживает мертвое — божественная форма: жизнь, любовь и свет — там есть движение — оно изменчиво, но негасимо — образ сияющей вечности» (Шелли, Epipsychidion). »

[381] Более приземленными словами тоже самое высказал Е. Карпен- тер: «Юноша видит девушку; простенькое личико, фигурка — ничего особенного, все как у всех. Но это «пуск машины». Что-то всплывает в памяти. Сквозь внешний, смертный образ вдруг зрим бессмертный, внутренний; в сознании возникает светоносная форма не от мира сего… Образ этот оживляет мужчину — рушит и воссоздает. Богиня — может быть, сама Венера — восходит в свое святилище: великолепие и ужас преображают мир… Ощущение присутствия совершенно реальной силы- Жизни широкой, субъективно-напряженной, но оттого более объективно-надличной, чем прежде, чем когда- либо. Как может женщина, смертная женщина порождать ее и в то же время сама быть ею — маска она или сама жизнь? Но ведь и в ней самой не меньше, чем в мужчине, пробуждаются внутренние бессознательные силы, и его идеал, словно огонь, переходит и на нее, высветляя ее наследственные черты вплоть до черт лица. Не стоит удивляться, что так случилось. Ведь когда мужчина смотрит в ее глаза, он видит за ними жизнь, которая глубже сознательной — и все же это ее жизнь — могущественно-чудесная. Превысшее смертного в нем

созерцает превысшее смертного в ней — и боги спускаются с небес им навстречу». »

[382] Несмотря на поэтизмы и идеализацию, несмотря на «биологический» подход, 9 глава, откуда взята эта цитата, называется «Боги как проявления жизни расы» (иначе говоря, архетипы в связи с жизнью расы, рода и вида). Карпентер в целом точно описал процесс «пробуждения».

Бесспорно, даже в профанической любви существуют «удары грома» — зарницы эроса, выход на круговую андрогиническую замкнутость, превозмогающую обыденное сознание — в некотором роде это тоже посвящение. Такова феноменология эроса, даже профанического, но все равно сохранившего черты древних сакрализаций. Поняв это, мы поймем и сущность средневековой «платонической любви». Это один из примеров явлений, хотя и единично-спорадических в новой истории, но все же сохранивших черты подлинной традиции.

Перед нами два примера — рыцарский культ дамы и опыт так называемых «Адептов любви».


[СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]