46. Процессы пробуждения в средневековой рыцарской любви


[ — <a href=’/metafizika-pola’>Мeтaфизикa пола]
[ПРЕДЫДУЩАЯ СТРАНИЦА.] [СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]


Всем известно о средневековых трубадурах и «куртуазной любви», о чем много писали историки и литературоведы. Вспомним и о знаменитом «Дворе любви». Он существовал в 1150-1200 годах и объединял таких знатных и знаменитых женщин, как королева Элеонора, графиня Фландрская, графиня Шампанская, Ирминхильда, графиня Нарбоннская, Стефанетта де Бо, Одалесия, графиня Авиньонская и т.д. Там царил обычный для того времени культ женщины и любви, однако возможно, что прововедовались и какие-то эзотерические доктрины, предназначенные для сугубо внутреннего пользования. Но будем помнить — фантазии рыцарей и поэзия трубадуров не имели ничего общего с пережитым ими опытом. Одно дело — место воспеваемой женщины, другое — нравы эпохи. Идеальная дама затмевала реальную жизнь. Нравы в семьях были грубыми, часто брутальными. Женщины вели себя крайне вольно, никак не отвечая требованиям скромности, стыдливости и достоинства; очень часто они сами брали на себя инициативу в любовных делах, в то время как мужчины оставались равнодушными. Не говоря уже о совместных «купаниях», известно множество случаев, когда знатные молодые женщины без зазрения совести зазывали в свои замки кавалеров и предавались с ними ночным утехам. Жильбер де Ножан еще в XII веке описывал крайнюю степень женского бесстыдства. Что же до поведения мужчин, то С.Мейнерс отмечал, что «история Средних Веков не помнит такого насилия над знатными дамами и юными девушками, какое творилось в XIV и XV столетиях, в пору наивысшего расцвета рыцарства. Пользуясь «правом войны», рыцари творили неслыханные насилия в городах и крепостях, занятых ими, причем чаще всего жертв своей разнузданности они потом убивали. Притом, все это совершая, они верили, что действуют справедливо — по праву репрессалий. »

[383]

Приходится признать огромную дистанцию между реальными половыми нравами средневековья и ролью женщины в некоторых рыцарских обычаях. Более того, мы не знаем, всегда ли существовали в реальности так называемые «женщины духа» или «дамы сердца» — скорее всего, да, — однако образы их, способствовавшие пробуждению внутренних сил рыцаря, в любом случае существовали совершенно отдельно от воплощавших их реальных женщин. По существу, «дама сердца» существовала только в воображении, на тонком плане, движущем поведением рыцаря и питавшем его экзальтацию. С женщиной, которой рыцарь посвящал свою жизнь и подвиги, он чаще всего даже не общался, тем более она была недоступна для брака, часто из-за ее знатности, экзальтированно толкуемой как «жестокость». Бывали случаи, когда свою «далекую принцессу» рыцарь даже ни разу не видел. Не испытывая по отношению к ней никаких желаний, он был готов умереть за одно ее имя. При этом в обычной жизни поведение его, как воина и феодала, было далеко от какой-то сентиментальности и возвышенности. Дама сердца именовалась donnoi или domnei. Так на провансальском наречии называлась женщина, эротическое отношение к которой исключало физическое обладание. В одной из рукописей об этом сказано прямо: «Желающий полностью овладеть дамой, теряет право называть ее donnoi». Часты были случаи, когда рыцарь имел любовницу, но объектом эроса была другая — и в момент соития он думал о даме сердца. »

[384] Но многие вообще избегали половых сношений — дабы не терять высокой эротической напряженности и подъема рыцарской любви. Возможно, прав Р.М.Рильке, утверждавший, будто бы существовал даже тайный страх перед успехом ухаживания. Все это заставляет думать, что целью рыцарской любви было пробуждение в себе «внутренней женщины», соединение с нею и выход на невидимый, сверхчувственный план. Овладение «внутренней женщиной» становилось частью героических подвигов и похождений, духовного самоопределения — потому-то рыцарские подвиги и совершались во славу «Дамы», становились важнейшей атрибутикой крестовых походов. Своеобразная теология замков и «Дворов любви» провозглашала верность рыцаря как Богу, так и «даме», и не ставила под сомнение спасение души рыцаря, погибшего с ее именем на устах, — в этом проявлялась идея бессмертия, даруемого эросом. Что же касается оккультного рыцарства, то мы располагаем интересными сведениями о тамплиерах; имелось предположение, что в образах женщины их посещали демоны. «Рыцари храма» хранили целомудрие, но в то же время каждый из них имел свою «жену». »

[385] Здесь всплывает тема связи с женским началом на «нефизическом» плане, которую мы встречаем в разных магических школах и, в частности, у Парацельса. Идол, якобы присутствовавший на тайных ритуалах тамплиеров,- Бафомет — по некоторым сведениям имел черты андрогина и даже девственницы.

Переходя к так называемым «Адептам любви», имевшим прямые исторические связи с тамплиерами, отметим, что это была чисто инициатическая организация. Систематизированные и хорошо документированные исследования Л.Валли и А.Рикольфи подтверждают, что речь цдет о замкнутом, основанном на традиции, круге посвященных. Поэзия «dolce stile nuovo» располагала тайным языком, шифром, который служил «ключом к уразумению». Воспеваемая этими поэтами любовь не была идеализированной или сублимированной профа- нической страстью, как и женщины — ее героини — реально жившими женщинами. Скорее всего, их вообще не существовало на физическом плане. Это касается и Беатриче, о которой говорится в данговской Vita Nuova.

Тем не менее, здесь есть оттенки, разные стороны и аспекты одной проблемы, которые следует очертить.

Л.Валли «синтезировал свои тезисы» следующим образом: «Эти поэты, жившие в особой мистико-инициатической среде, не занимались искусством ради искусства, красноречием ради красноречия — свой любовный опыт они обращали в мистический. Любовь, которую они, как мужчины, переживали, они пропускали сквозь «символический фильтр» так, что она становилась «verace intendimento», то есть глубинной правдой инициатической природы. В какой-то момент эта поэзия, как и поэзия трубадуров, превращалась в мистический поток — в средоточии его «золотым сечением» сияла поэзия Данте, превратившая символический язык любви в особый язык посвящения. »

[386] Так — по Валли. От себя внесем поправки.

Прежде всего, Валли упускает из виду связь этой поэзии с политическими взглядами имевших свою организацию «Адептов Любви» — все эти поэты, начиная с Данте, были людьми «партийными» — гибеллинами, то есть противниками гегемонии Церкви. Действительное ядро их писаний составлял прикрытый поэтической оболочкой обмен информацией. Часто не имея ни особого поэтического вдохновения, ни вообще желания писать стихи, они шифровали таким образом свои тайные идеи, облекая их в приемлемую для общества форму.

Еще более важным оказывается то, что в любовные символы облекался вовсе не личный любовный опыт. Все воспеваемые «Адептами Любви» женщины были одной-единственной «Святой Премудростью» или «Гнозисом» — то есть принципом иллюминации, спасения и трансцендентного знания. Не следует считать это аллегорией или абстракцией, пускай персонифицированной, как часто пишут, особенно о дантовой Беатриче. Здесь иное — преемство от древних Мистерий и тайных ритуалов «рыцарей Храма». И все-таки, наверное, символизм женщины у «Адептов Любви» не случаен -ведь они могли бы выражать свои идеи, скрывая их от профанов, и на другом языке, как это, скажем, делали герметисты — алхимики, используя язык трансмутации металлов. Язык любви не был искусственным и символическим средством выражения иных вещей, как, вслед за Валли, думали Росетти, Аруэ и Генон, и как это, например, отражено в церковном использовании любовного языка «Песни Песней». Это и не просто преображение эротики в мистику, как часто бывает на Востоке,- вспомним такие трактаты, как Anangaranga, каждый стих которого имеет два смысла — буквально-эротический и таинственно-сакральный. »

[387] «Инициатическая женщина», «Великая Дама духа» (или, как писал Данте, «здесь ее звали Беатриче, но никто не знал ее подлинного имени») для «Адептов Любви» не была символом. Они полагали, что вступили в связь с тайной силой женственности — и напротив — не она символизирует любовь к некой конкретной женщине, но земная любовь может стать отражением пути посвященного. В этих «странных стихах» символическое действительно имеет черты личного опыта — не сухо-рационального, но живого, естественного, драматического. Толкование «Дамы» как Святой Премудрости, причем не в виде абстрактной доктрины, дает место «травматическому восхождению к сиянию, отблески коего мы встречаем в литературе. Но это совсем иное, нежели переживаемый в тантризме и дионисизме конкретно-ритуальный опыт именно секса; у нас, правда, нет сведений о конкретном содержании практик «Адептов Любви». Возможно, в некоторых случаях перед нами свойственные поэтам преувеличения.

В целом же можно предположить, что речь идет о некоей «промежуточной» форме эроса — ни об обычной, хотя и сублимированной, любви, ни о сексуальной технике, применяемой в отношениях с конкретной женщиной. Все это нечто иное, некая связь со сверхчувственным, могущим, впрочем, иметь и чувственное воплощение. В отличие от простых рыцарей, у «Адептов Любви» инициатические структуры организации налицо — и это не отдельные изолированные лица или группы, но целая цепь посвященных, для которых нн поэзия, ни иные видимые проявления деятельности отнюдь не были главными.


[СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]