XV.


[ — <a href=’/odissej-polihronades’>Одиссeй Пoлиxpоніaдесъ — III. МОИ ПЕРВЫЕ ИСПЫТАНІЯ И УСПѢХИ, СОБЛАЗНЫ И ДѢЛА.]
[ПРЕДЫДУЩАЯ СТРАНИЦА.] [СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]

Утромъ на слѣдующій день я, почти обезумѣвъ отъ радости и еще разъ поклонившись отцу Арсенію, перебрался съ пожитками моими въ консульство… Загорская мечта моя осуществилась… Я сдѣлалъ первый шагъ на крутомъ, но восхитительномъ пути почестей, роскоши и славы! «Быть можетъ вся будущность моя теперь…» — начиналъ думать я, вздыхая отъ блаженства, но благоразумно тотчасъ же самъ клалъ себѣ предѣлъ: «Остановись, молодой Одиссей, пути Провидѣнія неисповѣдимы и свѣтъ видѣлъ великихъ мужей низвергнутыхъ въ прахъ неумолимою судьбой!» Я даже приводилъ себѣ на память знаменитый миѳъ Сизифа, никогда не перестающаго катить тяжелый камень въ гору — и катилъ его напрасно… (О немъ же на-дняхъ только что прочелъ я въ книгѣ.) Мнѣ приходила также на умъ осторожность отца моего, его правило турецкой мудрости: « Явашъ, явашъ 86… все будетъ, все совершится понемногу!» Но мнѣ было такъ весело и пріятно, что я правило это прилагалъ къ обстоятельствамъ моимъ въ томъ смыслѣ, въ какомъ мнѣ было выгоднѣе… Я говорилъ себѣ: «Да! вотъ все свершится! Всѣ желанія наши могутъ быть исполнены! Надо только Бога не забывать!..» И тутъ же забывалъ Его… Ахъ! горькая травка! Ахъ, душистый цвѣтокъ моего сновидѣнія, и тебя, Зельха́ забавная, я буду видѣть часто теперь…

Не знаю, какъ и когда случилась эта перемѣна… такъ скоро! Въ одинъ день… Сонъ ли этотъ вчерашній такъ сблизилъ меня съ нею? Часъ ли просто пришелъ такой?.. Не знаю. Но я уже не нападалъ больше на Зельху́, не бранилъ ея, а напротивъ того, начиналъ улыбаться, вспоминая ея рѣзвость, начиналъ даже какъ будто и жалѣть ее и думалъ: «Тоже вѣдь и она, бѣдняжечка и сироточка, бьется и убивается, хлѣбъ пріобрѣтая себѣ. Не осуждай — да не осужденъ будешь, Одиссей мой!»

Небольшая комнатка, которую приказалъ для меня приготовить г. Благовъ, мнѣ показалась прекрасною. Въ ней было только одно окно, но оно было велико и красиво и видъ изъ него былъ очарователенъ!.. Диванъ былъ въ этой комнатѣ всего одинъ и не очень большой, но обитъ онъ былъ пестрымъ ситцемъ, съ такими крупными лиліями и астрами, что ихъ можно было долго и пріятно созерцать задумавшись, если наскучитъ глядѣть въ окно на городъ, сады и минареты, на тополи садовъ и на горы за городомъ. Можно было сдѣлать и больше того; можно было внезапно уединиться отъ всего міра и забыть даже объ Янинѣ, обо всемъ Эпирѣ и обо всей Турціи. Для этого достаточно было только спустить на окно расписную европейскую штору, которую уже, полюбивъ меня и угождая мнѣ, повѣсилъ добрый Кольйо. На ней изображена каменная угрюмая башня въ густомъ лѣсу, въ лѣсу такомъ зеленомъ и веселомъ, какихъ, кажется, и не бываетъ въ самомъ дѣлѣ… И къ этой башнѣ, и по этому лѣсу прекрасному ѣдетъ одинъ воинъ европейскій на хорошемъ конѣ; на шлемѣ его высокія перья и въ рукѣ его большое копье…

Спущу я — и радуюсь; подниму — и любуюсь.

И мангалъ пылаетъ жаромъ около меня, и столъ для смиренныхъ занятій моихъ покрылъ Кольйо зеленымъ сукномъ, какъ для какого-нибудь мудреца, и образъ Божьей Матери загорскій мой, Широчайшей Небесъ, я повѣсилъ самъ и прибилъ его по-русски къ восточному углу.

И не знаю я, стоя у окна этого и сидя въ этой комнатѣ, на что́ мнѣ смотрѣть и на какую вещь прежде всего веселиться мнѣ, окаянному… и за что́ мнѣ все это! За что́ и за какія заслуги!

Снѣгъ таетъ въ саду Шерифъ-бея; ручьями бѣжитъ вода; травка вездѣ опять зеленѣетъ. Солнце юга спѣшитъ жадно вступить снова въ свои, на нѣсколько дней попранныя, права.

У моего Алкивіада есть звѣзда удачи. За его звѣздой пойду и я. Одинъ день, одну ночь опоздай онъ, и не было бы случая ему перейти вчера вечеромъ озеро Янинское и вплести еще одинъ лавровый листъ въ вѣнецъ своихъ успѣховъ.

Весь городъ съ утра уже опять былъ полонъ его именемъ! Къ своему кавалерійскому подвигу, къ набожности своей, столь утѣшительной нашему православному народу, къ ранней обѣднѣ въ мундирѣ и крестахъ, къ независимости дѣйствій своихъ предъ лицомъ западныхъ агентовъ, къ искусному и твердому веденію дѣла съ ненавистнымъ Бреше, къ радостнымъ для насъ слухамъ о колоколѣ на югѣ Эпира онъ прибавилъ еще одно дѣло: вчера, пока былъ морозъ, онъ первый, смѣясь, перешелъ на островъ по льду страшнаго озера… и за нимъ перешли другіе консулы, австрійскій и греческій, за нимъ отнесли людямъ хлѣба и уголья. За нимъ перебѣжалъ бѣдный Але́ко къ бѣдной и рыдающей матери.

О, мой герой! О, мой Благовъ!.. о, какъ правъ Коэвино, восхваляя его! Какъ дальновиденъ и опытенъ почтенный родитель мой, который въ одинъ вечеръ въ Загорахъ оцѣнилъ и понялъ его, сказалъ мнѣ, что онъ перваго нумера весь, а никакъ не второго.

Не написать ли мнѣ теперь ему стихи? Написать, поправить и поднести съ такимъ привѣтствіемъ:

«Сіятельный господинъ консулъ»…

Нѣтъ, онъ этого не любитъ… Проще: «Позвольте мнѣ, ничтожному мальчику, котораго вы изволнли осыпать нынѣ»… Вотъ такъ. Стихи я давно люблю и давнымъ-давно даже завидую нашимъ новымъ поэтамъ, Рангави и Суццо. Ригѣ-Фереосу и Залокостѣ. Они не поэты дальней древности… Они всѣ такіе же нынѣшніе греки, какъ и я. Отчего жъ бы и мнѣ… Напримѣръ въ такомъ родѣ (это въ сборникахъ есть аѳинскихъ):

      Гласъ Марса меня восхищаетъ!
      Кипитъ моя кровь и уста восклицаютъ!
            На тирана возставши,
            Ярмо я топчу и ломаю…
            Умереть я желаю!
            Я свободы хочу!

Или вотъ какъ это:

      О! дѣти эллиновъ, спѣшите:
      Отчизны зо́ву вы внемлите…
      Мужи, безстрашные на муки!
            Оружье въ руки!
Уже вездѣ труба свободы
Противъ тирана возгремѣла…
Борьбы мгновеніе приспѣло…
И вражья кровь… пусть потечетъ какъ воды.

Самого его я въ это утро видѣлъ хотя и нѣсколько разъ, но всякій разъ лишь на минуту, и ему некогда было обратить на меня вниманіе. Съ утра въ канцеляріи спѣшили отправить почту; усатый старикъ болгаринъ Трипча, отчаянный курьеръ русской службы, примчался изъ Битоліи, гдѣ вскачь, гдѣ вплавь, и ждалъ огромнаго пакета, чтобъ опять помчаться назадъ чрезъ рѣки, утесы и лѣса… Потомъ г. Благовъ принималъ всѣхъ архонтовъ, которые наканунѣ застали его еще спящимъ. Я видѣлъ только, какъ онъ на минуту вышелъ провожать ихъ въ залу, когда они прощались съ нимъ толпою. Видѣлъ, какъ онъ жалъ имъ по очереди руки, не наклоняя при привѣтствіяхъ ничуть ни головы, ни стана, но оставаясь неподвижнымъ, какъ бронзовый кумиръ надменнаго и счастливаго самимъ собою божества. Я слышалъ, что сѣдой Бакыръ-Алмазъ сказалъ ему такъ: «Я позволю себѣ возразить, г. консулъ, на ваше предположеніе объ улучшеніяхъ и прогрессѣ Имперіи Оттомановъ; я выражу мою мысль съ помощью великаго историческаго примѣра: есть Гордіевы узлы, которые разрубить можетъ лишь побѣдоносный мечъ Александра!»

На это Благовъ отвѣчалъ съ улыбкой: «Вы думаете?» И больше ничего! Я, глядя и слушая изъ дверей моихъ, воскликнулъ мысленно:

— Учись! учись! Вотъ это дипломатъ!

Потомъ Несториди, также прощаясь, сказалъ ему такого рода краткую рѣчь:

— Позвольте, г. Благовъ, и мнѣ, новопріѣзжему изъ Загоръ, привѣтствовать васъ во слѣдъ за представителями древней и досточтимой общины іоанинскихъ эллиновъ, позвольте и мнѣ увѣрить васъ, что эпироты умѣютъ быть благодарными, умѣютъ равно чтить всѣ христіанскія державы, которыхъ просвѣщенное вліяніе способствуетъ хоть сколько-нибудь заживленію вѣковыхъ язвъ великаго греческаго племени, и сверхъ того повѣрьте… (онъ пріостановился)… умѣютъ прекрасно отличать истинныхъ друзей своихъ отъ ложныхъ…

Г. Благовъ молча подалъ ему руку и не сказалъ ни слова. Я видѣлъ, что онъ былъ недоволенъ, глаза сверкнули и щеки вспыхнули. Но онъ тотчасъ же опять овладѣлъ собою, и архонты ушли. Я подумалъ, что онъ понялъ нѣсколько дерзкій намекъ Несториди «о друзьяхъ истинныхъ и ложныхъ». Зная образъ мыслей моего наставника, я тотчасъ же догадался, что онъ говорилъ о славянахъ, и мнѣ показалось это столь неумѣстнымъ и дерзкимъ, что сердце у меня дрогнуло отъ боли, отъ страха, отъ стыда… Не знаю отчего… только я даже сказалъ самъ себѣ тихо и съ отчаяніемъ за своею дверью.

— Ба! что́ за вещь онъ сказалъ!.. Зачѣмъ это!..

Но Благовъ тогда еще образа мыслей Несториди не зналъ; и какъ я послѣ понялъ, онъ былъ недоволенъ другимъ: его всегда гнѣвило, когда онъ слышалъ, что христіане позволяютъ себѣ ставить наравнѣ православную, Московскую, Царскую Россію съ чуждою Англіей или съ Франціей какого-нибудь Бонапарта.

Во всякомъ случаѣ онъ былъ недоволенъ рѣчью Несториди, и всѣ архонты это замѣтили и всѣ они упрекали потомъ учителя за его невѣжливый намекъ; но всѣ они почти думали, какъ я, не про державы Запада, а про лживую дружбу православнаго панславизма.

Еще архонты были здѣсь, когда отъ самого паши пріѣхала за г. Благовымъ коляска. Рауфъ-паша, получивъ извѣстіе, что г. Благовъ собирается къ нему съ визитомъ, не захотѣлъ, чтобы его возлюбленный консулъ ѣхалъ верхомъ или шелъ бы пѣшкомъ къ нему чрезъ весь городъ по глубокимъ ручьямъ тающаго снѣга, чтобъ онъ не забрызгался или не простудился бы, и предупредилъ, что въ назначенный часъ будетъ готова коляска.

Я видѣлъ коляску эту; она была хороша; видѣлъ коней вороныхъ, сильныхъ, какъ волы, быстрыхъ, стройныхъ и огненныхъ, какъ юные олени; они били копытами землю у нашего подъѣзда. Видѣлъ возницу араба молодого (мнѣ показалось только, что франкская жакетка его была стара и не знаю почему Рауфъ-паша не приказалъ ему строго зачинить подъ мышкой большую прорѣху!..)

Два турецкихъ солдата верхомъ и нашъ киръ-Маноли тоже верхомъ ожидали консула.

Я видѣлъ, какъ г. Благовъ вышелъ еще разъ переодѣтый (меня восхищало, что онъ, какъ знаменитый царевичъ или какъ епископъ, безпрестанно мѣняетъ свои облаченія). Онъ былъ уже не въ бархатной жакеткѣ, въ которой онъ принималъ архонтовъ. Онъ былъ теперь въ очень длинномъ черномъ сюртукѣ съ шелковыми отворотами (я никогда этого не видывалъ), и въ петлицѣ у него былъ нѣжный орденскій бантикъ, голубой съ красными крылышками, точно бабочка летѣла, летѣла и впилась въ него какъ въ душистый цвѣтокъ весны… и въ высокомъ цилиндрѣ онъ былъ на этотъ разъ; а перчатки его, опять совсѣмъ новыя, были такого свѣтло-лиловаго цвѣта, какъ море иногда бываетъ зимой, при тихой погодѣ и при кроткомъ захожденіи солнца. Самъ же онъ, высокій, прямой и тонкій, казался мнѣ въ этомъ длинномъ сюртукѣ похожимъ какъ бы на очень красивую бутылочку, наполненную водою померанцевою или розовою, которыми у насъ иногда прыщутъ на людей, привѣтствуя ихъ.

Сѣлъ онъ въ колесницу; черные быки-олени кинулись вдругъ съ мѣста и помчали его къ воротамъ по широкому двору… Ставри въ золотѣ вспорхпулъ на козлы какъ юноша; Маноли съ конными турками помчался вскачь во слѣдъ по водѣ, по травѣ, по камнямъ, по грязи, по снѣгу…

Умиленный, я воскликнулъ въ окошко: «Zito Россія!» и потомъ смиренно возвратился въ мою милую опочивальню.

Тамъ, сидя, я колебался, что́ мнѣ прежде начать: письмо къ матери, по совѣту отца Арсенія, или по внушенію души моей героическіе стихи на побѣдоносное возвращеніе Александра Благова?

Сперва я, внявъ призыву музъ, попытался начать стихи; но внутренній хоръ моихъ разнообразныхъ ощущеній, торжественныхъ и веселыхъ, православныхъ и демоническихъ, серьезныхъ и дѣтскихъ, лживыхъ и праведныхъ, не выходилъ на бумагу свободно, стройно и красиво… Я напрасно тщился на зеленомъ сукнѣ моего новаго стола. Я оказался еще недостойнымъ такого философскаго, дипломатическаго или піитическаго стола, съ зеленымъ сукномъ хорошей доброты. Я былъ самъ для такого стола еще слишкомъ зеленъ.

«Шумитъ Борей!..» «Свищетъ Борей, свищетъ!..» «Борей свиститъ и льдомъ…» «И старики…» «И старцы…» «И вотъ отъ сѣверной державы…» «И вотъ его привѣтствуя танцуетъ…» «Благоуханьями полна, стройна какъ пальма молодая…» Я почувствовалъ, наконецъ, что у меня, какъ во вчерашнемъ сновидѣніи, одно лицо незримо и внезапно превращается въ другое, и отроковица-плясунья «la petite drogue», моя «горькая травка душистая»… вмѣсто Благова, слетала неожиданно ко мнѣ на ледяныхъ крыльяхъ этого ужаснаго Борея! И даже болѣе (увы! увы!), я чувствовалъ, что стиль менѣе героическій, менѣе строгій пошелъ у меня лучше, что тутъ Ѳебу помогаетъ сама всемогущая Афродита…

Я оставилъ поскорѣе эти стихи и началъ было письмо къ матери. Это подальше отъ искусительнаго, это добродѣтельнѣе. И я началъ это письмо:

«Достопочитаемая и превозлюбленная матерь моя, прежде всего вопрошу васъ о драгоцѣннѣйшемъ здравіи вашемъ и о здравіи досточтимой и превозлюбленной воспитательницы и благодѣтельницы и бабки нашей, госпожи Евге́ніи Стиловой. Я же, благодареніе Богу, здоровъ и, лобзая почтительно десницу вашу, досточтимая матерь моя, и десницу госпожи Евге́ніи, желаю вскорѣ видѣть васъ и радоваться вмѣстѣ съ вами. Нынѣ, по настоятельной просьбѣ его сіятельства Императорскаго консула всѣхъ Россіянъ, господина Александроса Благова, я оставилъ отца Арсенія и перешелъ жить въ означенное консульство для совокупной переписки за весьма щедрую и даже, въ смиреніи моемъ скажу, несообразную съ нѣжнымъ возрастомъ моимъ и неразуміемъ плату изъ государственной казны; въ точности же опредѣлить еще не могу цѣны; но его сіятельство изволилъ сказать, что заплатитъ мнѣ нѣсколько золотыхъ оттоманскихъ лиръ по окончаніи статистическихъ свѣдѣній набѣло».

Нѣтъ, это лучше удалось, чѣмъ стихи; даже и ложь о настоятельныхъ просьбахъ удалась очень хорошо… Она удалась такъ хорошо, что мнѣ стало стыдно, и я письмо къ матери тоже отложилъ на время, желая обдумать зрѣлѣе — лгать мнѣ или не лгать.

Но я думалъ объ этомъ недолго, потому что пришли посѣтители, Кольйо и маленькій Але́ко. Кольйо сѣлъ, спрашивалъ, доволенъ ли я комнатой, и разсказывалъ, смѣясь, что Бостанджи-Оглу и сегодня опять сердитъ на консула за то, что онъ не взялъ его съ собою къ пашѣ. Бостанджи-Оглу совсѣмъ одѣлся тоже, кинулся къ Благову навстрѣчу и говоритъ: «И мнѣ прикажете ѣхать?» А консулъ ему: «Какъ бы бѣднаго Рауфъ-пашу не напугать. Онъ больной. Цѣлая куча народа. Сиди ужъ дома, я думаю, ты и такъ-то туркамъ ужасно надоѣлъ!» Люди всѣ вышли смотрѣть на консула. Бѣдный Бостанджи! Мы этому всѣ такъ смѣялись. Даже жалко его.

Але́ко пришелъ разутый изъ почтенія ко мнѣ и долго не хотѣлъ садиться на мою мебель, потому что платье свое онъ находилъ очень грубымъ. Онъ хотѣлъ также, привѣтствуя меня, поцѣловать мою десницу, но я, тронутый его сиротствомъ и миловидностью, любезно обнялъ его и самъ посадилъ около себя на стулъ.

Тогда мальчикъ ободрился и скоро одушевился до того, что сталъ въ лицахъ представлять, какъ консулы переходили по льду на островъ. Онъ очень хорошо представилъ прежде Киркориди, разставилъ ноги широко и надулся и ходилъ тихо и все: «ахъ! ахъ!» А м-сье Ашенбрехеръ скоро, скоро «ха, ха, ха! хи, хи, хи! Очень хорошо! очень прекрасно!» А м-сье Благовъ только: «Сюда! сюда!»

И Кольйо разсказывалъ также, что Киркорди говорилъ прежде: «Стойте! или я одинъ впередъ, или я одинъ послѣ… Я слонъ, я китъ! Я какъ десять человѣкъ вмѣстѣ… Гдѣ льду вынести меня съ другими вмѣстѣ».

Потомъ, когда Але́ко ушелъ, у насъ былъ съ Кольйо разговоръ очень дружескій и любопытный. Я разспрашивалъ его подробно о томъ, какъ живутъ они въ консульствѣ, кого больше любитъ Благовъ и кого меньше и что́ нужно дѣлать, чтобы ему понравиться.

Кольйо совѣтовалъ мнѣ за обѣдомъ громко не жевать, съ ножа не ѣсть, руки чисто держать и Бостанджи-Оглу остерегаться, «потому что онъ, мошенникъ, завистливъ и предатель».

Наконецъ я рѣшился, помедливъ немного, предложить Кольйо еще одинъ вопросъ:

— Добрый мой Кольйо, — сказалъ я: — я вижу, что ты хочешь быть моимъ другомъ. Дай Богъ тебѣ за это долго жить. Давай же будемъ какъ братья во всемъ согласны. Скажи правду, любитъ Благовъ эту турчанку или не любитъ?

— Я думаю, что любитъ, — отвѣчалъ размышляя Кольйо. — Она веселитъ его, и онъ за это ее награждаетъ.

— А больше ничего нѣтъ?

— Пустыя это слова, Одиссей, — сказалъ Кольйо съ досадой. — Не вѣрь людямъ. У насъ любятъ осуждать, ты это знаешь. Только это ложь, и ты не вѣрь этому. Я бы зналъ.

Послѣ этихъ посѣщеній мнѣ стало еще веселѣе. Г. Благовъ дома даже и не завтракалъ; онъ прямо отъ паши поѣхалъ ко всѣмъ консуламъ (кромѣ Бреше разумѣется) и остался кушать у Ашенбрехера. Мы завтракали вдвоемъ съ Бостанджи-Оглу, и во время завтрака пришелъ Коэвино. Онъ въ этотъ день сталъ ангеломъ доброты. Въ этотъ день имѣлъ онъ также свой тріумфъ и въ это утро онъ свершилъ также свой подвигъ.

Ты не забылъ, я увѣренъ, мою притчу о бѣлыхъ зубахъ издохшей собаки? Если же ты забылъ, то перечти ее, прошу тебя. Я, какъ говоритъ одинъ старинный писатель, не намѣренъ быть ясенъ для того, кто ко мнѣ не внимателенъ.

У Адониса Куско-бея, богатаго и скупого, у этого мѣстнаго нашего Креза-циника въ сюртукѣ блестящемъ отъ ветхости, у Куско-бея развратнаго и лукаваго, у этого обольстителя бѣдныхъ христіанскихъ дѣвушекъ, просящихъ приданаго, у этого архонта низкаго передъ властями и недосягаемо-гордаго съ людьми неимущими и простыми, былъ также одинъ рядъ очень бѣлыхъ и ровныхъ прекрасныхъ зубовъ. Онъ очень былъ привязанъ къ своей старой матери и чтилъ ее такъ искренно, какъ иногда не чтутъ матерей своихъ и хорошіе люди.

Мать эта опасно занемогла. Составился консиліумъ; но больная сказала сыну, что она вѣритъ только одному человѣку — Коэвино и проситъ его послать за нимъ. Она, какъ madame Арванитаки, находила, что только у одного Коэвино есть та божественная искра, которая внушаетъ довѣріе больнымъ. Каково было надменному и богатому архонту итти къ этому дерзкому безумцу, который въ многолюдномъ обществѣ назвалъ его глупцомъ, невѣждой и негодяемъ и предлагалъ сойти внизъ, чтобы проломить ему голову палкой и удостовѣриться, есть ли у него мозгъ!

Я думаю, во всю жизнь свою Куско-бей не выносилъ такой борьбы, какую вынесъ въ это утро. Однако онъ немедленно пошелъ къ доктору. Вошелъ. Гайдуша доложила, сказавъ доктору, что madame Куско-бей при смерти, что сынъ ея пришелъ умолять о помощи.

Коэвино не торопясь пробралъ проборъ, не спѣша одѣлся, вздѣлъ pince-nez и вышелъ одѣтый въ нетопленую пріемную, гдѣ уже давно дрожалъ Куско-бей.

Увидавъ его, Куско-бей всталъ стремительно, восклицая:

— Докторъ! Мать моя при смерти!

Но Коэвино, смѣривъ его съ головы до ногъ въ pince-nez, сказалъ тихо и улыбаясь ему:

— Добро пожаловать моему ослу! Добро пожаловать моему мерзавцу!

— Докторъ! Я прошу васъ…

— Иду, мой оселъ! Иду, мой архонтъ! Иду, мой дуракъ! Иду, моя скотина!

И пошелъ и осмотрѣлъ старуху, и ей скоро стало легче. Коэвино послѣ этого колебался даже взять тѣ пять золотыхъ, которые упрашивалъ, умолялъ его взять благодарный сынъ, и взялъ только потому, что старуха сама ему сказала съ чувствомъ:

— Я тебя прошу, благодѣтель мой, возьми ты ихъ!

Послѣ такого торжества европейской науки и его личнаго таланта надъ богатствомъ злопріобрѣтеннымъ, надъ порокомъ и невѣжествомъ какъ же было доктору не смягчиться хоть на короткое время ко всѣмъ людямъ, какъ было не «замкнуть все человѣчество (такъ онъ самъ говорилъ, простирая руки и возводя очи къ небу), въ горячія и безпредѣльныя объятія любви!»

Отъ Куско-бея онъ прямо пошелъ на квартиру Бакѣева, у котораго онъ съ самой ссоры на островѣ не былъ. Онъ еще и раньше, какъ только узналъ о томъ, что Бреше оскорбилъ русскаго секретаря, порывался пойти къ нему въ тотъ самый вечеръ. Ему стало жаль, онъ простилъ его, онъ забылъ въ ту минуту, что Бакѣевъ такъ рѣзко заступался тогда — и за кого же? — за Исаакидеса, у котораго красноватый носъ виситъ внизъ и усы криво подбриты… Но не рѣшился, опасаясь сухого пріема, ибо Бакѣевъ, правда, не былъ ни простъ, ни прямъ, ни искрененъ.

Теперь онъ пошелъ къ нему; они помирились и вмѣстѣ бранили Бреше и хвалили Благова.

Отъ Бакѣева Коэвино пришелъ въ консульство, прямо подошелъ къ Бостанджи-Оглу, схватилъ его, обнялъ и воскликнулъ весело: «А! а! а! Забудь мою фурію, мой добрый Бостанджи. Забудь! Если бъ у тебя были такіе нервы, какъ у меня, ты пожалѣлъ бы меня, а не сердился. Во имя Божіе прошу тебя, забудь это все! Я сегодня такъ счастливъ!.. У меня есть кейфъ сегодня… Я умоляю тебя, не порти мнѣ кейфа! Ха, ха! ха, ха! ха, ха!»

Бостанджи-Оглу сказалъ ему:

— Богъ вамъ проститъ, докторъ; другой разъ не надо оскорблять такъ бѣднаго человѣка, который въ зависимости тяжкимъ трудомъ пріобрѣтаетъ себѣ хлѣбъ и который поэтому не въ силахъ самъ себя защищать.

Коэвино покраснѣлъ, застыдился, на глазахъ его показались слезы. Онъ помолчалъ, потомъ ушелъ наверхъ дожидаться Благова… и не болѣе, какъ минутъ черезъ пять уже весь обширный конакъ Шерифъ-бея былъ наполненъ его радостньмъ воплемъ и хохотомъ, и потолокъ надъ нашей канцеляріей дрожалъ отъ его топота и прыжковъ. Онъ вѣрно разсказывалъ Кольйо или садовнику, который топилъ тамъ печи, о своей побѣдѣ надъ Куско-беемъ.

По уходѣ доктора наверхъ, у насъ съ Бостанджи-Оглу начался разговоръ, который для меня былъ очень важенъ по своимъ послѣдствіямъ.

Я сказалъ ему, смѣясь и указывая глазами на потолокъ:

— Гремитъ нашъ Зевсъ!.. Гремитъ съ Олимпа!

На это Бостанджи отвѣчалъ печально:

— Пусть гремитъ. Онъ-то точно, что человѣкъ пустой и не злой. А что́ ты мнѣ скажешь, Одиссей, о м-сье Благовѣ?.. Что́ вчера онъ мнѣ говорилъ за обѣдомъ? Что́ за деспотизмъ! Что́ за варварство обращаться такъ со мною, котораго онъ самъ выписалъ изъ Константинополя за мое прекрасное знаніе языковъ, и русскаго, и французскаго, и турецкаго, и греческаго, за мое трудолюбіе!.. Какъ было не оцѣнить то, что я за него вступился, то, что я ему доказалъ мою преданность! Нѣтъ, Одиссей, яблоня другихъ плодовъ, кромѣ яблокъ, дать не можетъ! Московитскій деспотизмъ похуже турецкаго будетъ!.. Что́ за злость въ его отвѣтахъ! Что́ за презрѣніе! Что́ за ядъ горчайшій! За что́? Скажи мнѣ, за что́?

Я молчалъ. Что́ мнѣ было говорить на это? Я готовъ былъ и пожалѣть его, но не настолько, чтобы говорить противъ Благова, даже и тогда, когда я нахожу его не вполнѣ правымъ… Не такъ я уже глупъ и вѣтренъ, чтобы сдѣлать это! Зачѣмъ я буду говорить? Кому будетъ легче отъ того, что я соглашусь съ Бостанджи-Оглу?.. Только мнѣ самому можетъ быть хуже въ несчастную минуту, а Бостанджи-Оглу я этимъ не спасу и не утѣшу. Итакъ я рѣшился молчать и молчать.

Бостанджи-Оглу, предполагая должно-быть, что молчаніе мое есть нѣмое порицаніе жестокости молодого консула, все болѣе и болѣе одушевлялся. (Руки его уже не опускались, онъ безпрестанно поднималъ ихъ выше головы тѣмъ противнымъ движеніемъ, которое придавало ему нѣчто подлое, и глаза его блестѣли отъ горести и гнѣва.)

— Я знаю всѣ политическія тайны консульства, — продолжалъ онъ. — Я могу сдѣлать вредъ! Я знаю, гдѣ ихъ шифръ секретный… Какъ ни запирай его, какъ ни прячь они… А я могу все розыскать, когда захочу… Если я захочу, то я могу доказать, что въ самомъ дѣлѣ я не даромъ поповскій сынъ. Я докажу на дѣлѣ, что сынъ попа — племянникъ самому дьяволу… Понимаешь?

Я хотѣлъ тотчасъ спросить у него: «А чѣмъ виновата вся Россія, если Благовъ тебя огорчилъ?» но отложилъ этотъ вопросъ и сдѣлалъ ему сначала другой:

— Какія же такія великія тайны можешь знать ты, писецъ консульства? Ты не секретарь.

— Ты думаешь? Ты такъ думаешь? — спросилъ Бостанджи злорадно и таинственно. — Пусть будетъ по-твоему! Одно я скажу тебѣ… только одно, слышишь. Тутъ есть проектъ возстанія… Постой…

Онъ пошелъ въ уголъ, искалъ долго въ какихъ-то бумагахъ. Нашелъ; пошелъ припереть дверь и, возвратившись, подалъ мнѣ французскую бумагу, переписанную очень спѣшно его собственною рукой, и сказалъ мнѣ: «Читай!»

Я читалъ; а онъ стоялъ за спиной моей, помогая мнѣ разбирать, и переводилъ мнѣ по-гречески цѣлыя фразы.

Точно, это былъ проектъ возстанія, преимущественно въ сѣверной Албаніи. Шла рѣчь о Вассоевичахъ, о феодальныхъ преданіяхъ буйныхъ Арнаутовъ, о Гегахъ, объ Албанскихъ католикахъ…

Но Бостанджи-Оглу, все-таки опрометчивый, при всей природной злокозненности своей, не обратилъ вниманія на одно. Проектъ этотъ былъ не русскій. Онъ былъ составленъ однимъ гарибальдійцемъ или французскимъ коммунистомъ, не могу навѣрное теперь утверждать. Онъ былъ только поданъ при случаѣ гдѣ-то, даже и не здѣсь, Благову, который возвратилъ подлинный проектъ автору съ надписью: «Вотъ воздушные замки! и, притомъ, развѣ этотъ странный анахронизмъ, который зовутъ Турція, не лучше все-таки (какъ зло знакомое) тѣхъ разлагающихъ и вздорныхъ принциповъ, которые ваши единомышленники желали бы внести въ среду этихъ добрыхъ и наивныхъ населеній Востока?» Онъ возвратилъ автору подлинную его рукопись съ этимъ блестяшимъ замѣчаніемъ (съ которымъ и я теперь, послѣ пятнадцати лѣтъ опыта и знанія, вполнѣ согласенъ); но, разумѣется, онъ приказалъ самъ снять съ него, на всякій случай, копію. Это была его обязанность. И онъ, можетъ быть, не смутился бы даже, если паша или самъ султанъ узнали бы объ этомъ! Но Бостанджи-Оглу, трудолюбивый, знающій языки, иногда лукавый, былъ все-таки, какъ я сказалъ, не уменъ и вѣтренъ. Списывая самъ все одною и тою же рукой и очень спѣшно, онъ списалъ въ строку и надпись Благова, не обративъ на нее вниманія…

Я тогда тоже сразу не совсѣмъ ясно понялъ это различіе; исторіи этого проекта не зналъ вовсе и потому я не могъ отвѣтить на все это Бостанджи-Оглу такъ, какъ отвѣтилъ бы ему человѣкъ болѣе меня зрѣлый и знакомый съ этого рода дѣлами. Но я былъ все-таки грекъ, я былъ сынъ Востока, всосавшій съ молокомъ матери политическій смыслъ; и я возразилъ ему такъ, какъ сумѣлъ бы ему возразить на это не только я, не только Кольйо, но я думаю и самъ маленькій Але́ко, складывавшій еще склады въ школѣ взаимнаго обученія. Я спросилъ его, выждавъ время:

— Скажи мнѣ, однако, чѣмъ виновата вся Россія въ томъ, что Благовъ несправедливъ къ тебѣ? А еще вотъ что́. А христіанамъ всѣмъ за что́ ты сдѣлаешь вредъ, обнаруживая подобныя вещи? И еще, бѣдный ты мой, я прошу тебя, не говори ты мнѣ никогда такъ дурно противъ м-сье Благова, потому что мнѣ это очень непріятно, скажу тебѣ. Онъ благодѣтель мой. Что́ мнѣ дѣлать? Предать тебя — стыжусь и жалѣю, а слушать — не хочу.

Бостанджи-Оглу, услыхавъ мой отвѣтъ, поблѣднѣлъ; а потомъ, подумавъ немного, началъ улыбаться и, лукаво подмигивая мнѣ, сказалъ:

— Однако, ты чортовъ чулокъ, я вижу, загорецъ! Ты будешь патріотъ хорошій и вѣрный слуга единовѣрному намъ начальству… Молодецъ ты — браво тебѣ!.. Я хотѣлъ испытать тебя… Такъ какъ ты теперь здѣсь жить и писать будешь… Теперь я тебя и консулу и Бакѣеву все хвалить буду…

Я сказалъ ему на это:

— Благодарю тебя. Смотри, чтобы тебя они хвалили! — и тѣмъ этотъ разговоръ нашъ кончился. Но я запечатлѣлъ его въ сердцѣ моемъ.

Между тѣмъ топотъ Коэвино надъ головами нашими утихъ. Благовъ и Бакѣевъ возвратились и меня вдругъ позвали наверхъ.

Я увидалъ Благова уже въ шубѣ, въ фуражкѣ и съ тростью въ рукѣ.

— Идемъ къ софтѣ и сеису! — сказалъ онъ, глядя на часы.

Коэвино спросилъ его тогда:

— Итакъ soirée будетъ… Танцовщицы будутъ?.. Я хочу праздновать всѣ тріумфы разомъ: вашъ, мой, тріумфъ этого милаго Одиссея нашего надъ врагами его и гонителями!.. О! приди, приди мое сокровище!. Приди, мой Антиной, мой Эросъ! мой Антэросъ!.. — воскликнулъ онъ вдругъ, обнимая меня и цѣлуя…

— Докторъ! Оставьте Одиссея! — сказалъ ему Благовъ, съ упрекомъ качая головой.

— Ха-ха! ха-ха! — кричалъ Коэвино. — Да! и его тріумфъ… Празднуемъ сегодня же! все празднуемъ, все! Vivons! vivons! О, весна — молодость года! О, молодость — весна жизни нашей…

Мы вышли всѣ трое вмѣстѣ.

Изъ кавассовъ передъ нами шелъ одинъ только Ставри.

На улицѣ, когда я увидалъ, что мы въ самомъ дѣлѣ идемъ сами наказывать турокъ, у меня вдругъ дрогнуло сердце, и я сказалъ консулу:

— Monsieur Благовъ, боюсь я, чтобы послѣ турки мнѣ не отмстили.

Но Благовъ не обратилъ на мои слова ни малѣйшаго вниманія и отвѣчалъ:

— Ну, бойся, если тебѣ охота.

Нечего было дѣлать, я шелъ за нимъ.

Оба турка жили недалеко отъ консульства. Софта жилъ въ домѣ ярко-зеленой школы турецкой, которая выступомъ выходила на широкую улицу, а сеисъ рядомъ со школой, у какого-то другого турка въ услуженій.

На полдорогѣ Ставри остановился и сказалъ консулу:

— Эффенди, если мы пойдемъ звать ихъ, они не выйдутъ на улицу. А надо иначе сдѣлать.

— Внутрь войдемъ, — сказалъ Благовъ.

— Нейдетъ, эффенди, въ домъ входить для такихъ дѣлъ! Пусть будетъ открыто, на улицѣ лучше.

Я удивился, что Благовъ послушался старика тотчасъ же и отвѣчалъ:

— Я думаю, Ставри, что ты это хорошо говоришь… Но что́ жъ намъ дѣлать?

— Легкое дѣло! — отвѣчалъ съ пренебреженіемъ Ставри. — Вы извольте итти понемногу. Если случатся они сами наружи, то вы накажете ихъ сами, если вамъ это пріятно. А я между тѣмъ пойду къ Сулейманъ-дервишу. У него сынокъ теперь безъ мѣста, тотъ, который тоже сеисомъ служилъ у м-сье Леси. Онъ очень желаетъ къ вамъ. Мы ему дадимъ что-нибудь, и онъ ихъ вызоветъ. Сколько вы дадите ему?

— Сколько хочешь дамъ. Лиры двѣ золотыхъ? Онъ тоже мусульманинъ. Пойдетъ ли онъ?

— Ба! — сказалъ Ставри. — За что́ же двѣ лиры? Дайте ему одинъ меджидіе серебряный за это. Онъ скажетъ имъ только: васъ какіе-то люди зовутъ на улицу.

— Какъ бы они послѣ его за это не убили, — замѣтилъ Благовъ.

— Это ихъ турецкіе счеты между собой. Намъ что́?

— Хорошо, — сказалъ Благовъ.

Ставри поспѣшилъ въ тотъ переулокъ, гдѣ былъ домъ дервиша. А мы пошли не торопясь впередъ.

Благовъ казался невозмутимъ и веселъ; но у меня, по мѣрѣ приближенія къ зеленой школѣ, которая была издали такъ видна, все сильнѣе и сильнѣе билось сердце. Я взглянулъ на доктора, и у него дергались уже не однѣ брови, — все лицо его было въ непомѣрномъ движеніи и глаза его были унылы. Наконецъ онъ сказалъ Благову:

— Я удалюсь. У меня есть еще визиты…Удалюсь… Къ тому же нервы мои…

— Нервы? — спросилъ Благовъ разсѣянно и сказалъ потомъ: — Хорошо.

Онъ не сводилъ глазъ со школы, такъ же какъ я. Коэвино ушелъ. Ставри ушелъ. Мы остались одни съ консуломъ, оба безоружные. Я утѣшалъ себя мыслью, что Благовъ непремѣнно дождется кавасса и молодого араба, который, въ надеждѣ на награду и должность, будетъ вѣроятно на нашей сторонѣ.

Миновали и эту страшную теперь для меня школу. Я думалъ: «Все хорошо; слава Богу. Нѣтъ никого». Но вотъ еще мигъ, и самъ сеисъ мой стоялъ передъ нами въ красной праздничной одеждѣ, высокій, плечистый, смѣлый; изъ-за кушака его былъ виденъ довольно длинный ножъ.

Я думалъ, что мы пройдемъ мимо и дождемся вооруженнаго Ставри, чтобъ исполнить наше намѣреніе. Г. Благовъ какъ будто бы и хотѣлъ сначала сдѣлать еще нѣсколько шаговъ. Онъ человѣка этого никогда не видалъ; я молчалъ и видѣлъ, какъ сеисъ глядѣлъ насмѣшливо, провожая глазами консула, потомъ взглянулъ и на меня и окинулъ меня блистающимъ взоромъ насмѣшки.

Въ эту самую минуту г. Благовъ вдругъ обернулся и спросилъ:

— Одиссей, не онъ ли это?

— Онъ, — отвѣчалъ я робѣя.

Консулъ обратился тогда къ сеису и спросилъ у него:

— Знаешь ли ты меня, кто я такой?

— Нѣтъ, не знаю! — отвѣчалъ сеисъ дерзко и спокойно. (Конечно это была ложь; консульство было на той же улицѣ, и фуражка круглая, русская извѣстна у насъ.)

— Не знаешь? — повторилъ Благовъ поблѣднѣвъ и, возвышая немного голосъ, указалъ на меня: — А его ты знаешь?

— Его знаю, — отвѣчалъ сеисъ, пренебрежительно подбоченясь и взявшись рукою за кушакъ, за которымъ былъ ножъ.

Прохожихъ на этой большой улицѣ было довольно, несмотря на холодъ. Были и турки. Насъ скоро окружило человѣкъ тридцать и христіанъ и турокъ.

— Зачѣмъ же ты билъ его, когда ты знаешь, что онъ сынъ моего драгомана? — спросилъ Благовъ, и голосъ его все крѣпчалъ и все возвышался; лицо теперь краснѣло все болѣе и болѣе.

Говоря онъ поднялъ трость. Сеисъ, отступивъ немного, взялся рукою за рукоятку ножа.

Тутъ увидалъ я, до чего бываютъ люди смѣлы…

Возвращаясь домой послѣ расправы и не доходя до консульства, Благовъ сказалъ мнѣ:

— Бѣги скорѣй къ своему Несториди и еще отыщи одного пріѣзжаго купца Хаджи-Хамамджи, Дели-Пе́тро, и зови ихъ сегодня ко мнѣ на вечеръ. И скажи Дели-Пе́тро, чтобъ онъ приходилъ ко мнѣ раньше. Я очень хочу его видѣть… Я буду ждать тебя къ обѣду.

Я пошелъ звать ихъ, а г. Благовъ вернулся въ свой конакъ.


[СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]