VII.


[ — <a href=’/odissej-polihronades’>Одиссeй Пoлиxpоніaдесъ — IV. КАМЕНЬ СИЗИФА.]
[ПРЕДЫДУЩАЯ СТРАНИЦА.] [СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]

Доктора за послѣднее время было нелегко застать дома.

Все, что́ я разсказалъ тебѣ, мой добрый другъ, о Джефферъ-Дэмѣ, о трагической смерти молодца Панайоти, и о колоколѣ, и объ отъѣздѣ Исаакидеса и Бакѣева, и о моемъ свиданіи съ матерью Шерифъ-бея — случилось не разомъ, конечно, не въ два-три дня, а слѣдовало одно за другимъ въ теченіе по крайней мѣрѣ двухъ-трехъ недѣль, не помню навѣрное.

Пока Александръ Михайловичъ Благовъ наслаждался своею изобрѣтательностью и тонкимъ соединеніемъ отважной предпріимчивости съ тѣмъ макіавеллизмомъ, который такъ нравится всѣмъ безъ исключенія христіанамъ Востока и могъ только усилить его популярность; пока Шерифъ-бей и всѣ родные его, подавленные разомъ нѣсколькими неудачами и горестями, забывали турецкую гордость и старались заискивать у всѣхъ: у приближенныхъ Благова и даже у меня, — во все это время докторъ почти не бывалъ дома и всѣ часы свободные отъ визитовъ проводилъ въ домѣ столяра куцо-влаха, мастера Яни, на дочери котораго онъ задумалъ жениться.

Одѣвшись во все лучшее, онъ уходилъ въ домъ мастера и сидѣлъ тамъ, разговаривая то съ матерью, то съ самой невѣстой (которая, какъ говорятъ, была въ самомъ дѣлѣ довольно мила), вопреки всѣмъ преданіямъ и обычаямъ города.

Бѣдный мастеръ Яни былъ такъ польщенъ, что докторъ сватается за его дочь, что рѣшился уступить его требованіямъ и позволялъ ему видѣться ежедневно, и днемъ, и вечеромъ, съ невѣстой и просиживать съ нею по два, по три часа. Конечно ихъ ни на минуту не оставляли однихъ; то сидѣла съ ними мать, то приходилъ сынъ, молодой подмастерье въ синемъ куцо-влашскомъ безрукавникѣ и шальварахъ, и, не обращая вниманія на вздрагиванія докторскихъ бровей и надменные взгляды, съ почтительною улыбкой садился вдали на край дивана слушать, какъ докторъ просвѣщалъ сестру и разсказывалъ то со слезами умиленія, то съ хохотомъ торжества о свободѣ дѣвичьихъ нравовъ въ Европѣ, о прогулкахъ подъ руку, о вальсѣ и кадрили, о томъ, что кавалеры садятся тамъ около дѣвицъ, а отцы и матери радуются этому и гордятся этимъ. Или, наконецъ, о томъ, что въ Англіи былъ одинъ Шекспиръ, который писалъ про Италію и описывалъ, что на балу Юлію (дочь герцога, «ко́нта»!) берутъ молодые люди за обѣ руки безъ перчатокъ! И онъ бралъ невѣсту за руку безъ перчатокъ, а та смотрѣла на брата и глазами спрашивала: «теперь что́ жъ дѣлать мнѣ, буря и погибель моя!» А мать или братъ говорили доктору жалобно: «Гдѣ у насъ, у яніотовъ, такое политическое просвѣщеніе!.. Вотъ вы только идете по улицѣ, такъ крикомъ всѣ сосѣдки кричатъ и у калитокъ, и въ окна: Коэвино къ Мариго́ столяровой пошелъ! и ставни рѣшетчатыя такъ и стучатъ, всѣ кидаются въ нихъ смотрѣть».

Было и еще одно затрудненіе; докторъ хотѣлъ, чтобы невѣстѣ купили хорошую шляпку и сдѣлали бы платья всѣ по послѣдней модѣ, какъ у madame Бреше, чтобы юбки были длинныя и сзади влеклись бы по полу и чтобы дали два орѣховые комода въ приданое. Но такихъ платьевъ, какъ у madame Бреше, шить никто не брался; всѣ шили здѣсь круглыя и короткія юбки, чтобъ онѣ колоколомъ только стояли на огромномъ малако́фѣ 107. Шляпку тоже негдѣ было въ скорости порядочную достать. И насчетъ комодовъ мастеръ Яни очень затруднялся; скоро великая Четыредесятница; дочь компрометирована; одинъ комодъ поспѣетъ, а другой гдѣ взять?.. Докторъ уступилъ, но сказалъ, чтобы хоть одинъ комодъ кончали скорѣе… Онъ и самъ начиналъ бояться, что раздумаетъ жениться, и постоянными посѣщеніями поддерживалъ въ себѣ подобіе любви къ этой простенькой дѣвушкѣ… Поэтому его дома застать было въ это время очень трудно.

Я засталъ одну Гайдушу; и это было къ лучшему. Докторъ почти все, что́ зналъ, разсказывалъ ей, а она могла передать мнѣ все спокойно и гораздо лучше, чѣмъ онъ самъ, безъ крику, безъ вводныхъ эпизодовъ, безъ утомительнаго шума и хохота.

Я не могъ понять, какъ она смотритъ на семью столяра и на желаніе доктора жениться. Казалось, какъ будто бы она смирилась предъ мыслью о законномъ бракѣ и не находила себя въ правѣ за это осуждать Коэвино.

— Докторъ все у невѣсты, кира-Гайдуша? — спросилъ я, не желая обнаруживать сразу настоящую причину моего посѣщенія.

Гайдуша усмѣхнулась и отвѣчала:

— У невѣсты. Вся махала 108 голову потеряла. Отъ окошекъ съ утра не отходитъ. Все сторожатъ, когда онъ пойдетъ къ невѣстѣ. Варварскій народъ!..

— Но вѣдь у нея нѣтъ приданаго? — сказалъ я.

— Докторъ не любостяжателенъ. Съ его ученостью и даромъ, который онъ отъ Бога имѣетъ, деньги онъ и самъ найдетъ.

— А собой она хороша? — спросилъ я еще.

— Молодая, — холодно отвѣчала Гайдуша. И, какъ бы желая перемѣнить разговоръ, сама начала спрашивать у меня, что́ дѣлается въ консульствѣ и какія мѣры принялъ Благовъ относительно убійства въ Чамурьѣ? Были ли селяне у другихъ консуловъ, и что́ имъ консула сказали, и куда поѣхалъ Исаакидесъ? Правда ли, что онъ именно въ Нивицу и поѣхалъ, чтобъ обстоятельнѣе все разслѣдовать? И о колоколѣ артскомъ даже спросила.

Я очень обрадовался и, отвѣтивъ ей на все это, какъ слѣдовало и какъ было прилично, сталъ самъ ее разспрашивать о семьѣ Шерифъ-бея, о бѣгствѣ только что прибывшей въ домъ его богатой молодой жены и обо всемъ, что́ мнѣ было нужно.

Гайдуша была истинно великаго ума женщина. Я не шучу, утверждая это.

Она не только съ восхитительною ясностью изобразила мнѣ секретныя семейныя дѣла Шерифъ-бея, но объяснила даже мнѣ какъ нельзя лучше многое изъ политики Благова, отчасти по собственнымъ догадкамъ и предположеніямъ, отчасти потому, что знала чрезъ Коэвино. Исаакидесъ старался, нельзя ли теперь, сейчасъ, поскорѣе взыскать что-нибудь съ Шерифъ-бея, потому что дядя и мать только что сосватали ему одну изъ самыхъ богатыхъ и знатныхъ невѣстъ города, Азизе́-ханумъ, дочъ Пертефъ-эффенди.

Объ этомъ Пертефъ-эффенди Коэвино говорилъ, сверкая глазами: «О-о! Пертефъ-эффенди! А-а! Пертефъ-эффенди… Это тотъ Пертефъ-эффенди, котораго отецъ дерзалъ бороться съ самимъ Али-пашой Янинскимъ… О-о! А-а!.. Пертефъ-эффенди»…

И не только одинъ Коэвино, но и старикъ Мишо, почти нѣмой и ко всему равнодушный, тотъ красный съ бѣлымъ старикъ Мишо, котораго такъ уважалъ Благовъ, говорилъ о Пертефъ-эффенди съ глубокимъ вздохомъ: «Поднялъ ношу этотъ человѣкъ въ молодости своей!»

Пертефъ-эффенди именно ношу поднялъ, и спина его съ раннихъ лѣтъ не могла уже разогнуться. Безжалостный Али-паша, враждуя съ отцомъ его, возненавидѣлъ и дѣтей. Пертефа еще отрокомъ онъ посадилъ въ подземелье своей крѣпости, въ особомъ углубленіи, въ стѣнѣ, и посадилъ надолго, такъ что Пертефъ тамъ росъ, не имѣя мѣста выпрямиться никогда во всю длину тѣла. Такъ онъ выросъ, и, когда дверь тюрьмы отворилась предъ нимъ, его станъ былъ уже согбенъ на всю жизнь. Онъ былъ очень богатъ, и Азизе́-ханумъ была его младшая и любимая дочь. Въ Янинѣ привычны люди (и христіане и турки) давать за дѣвицами большое приданое, и безъ приданаго не беретъ никто, ни богатый, ни бѣдный.

Гайдуша о самой Азизе́-ханумъ говорила мнѣ такъ:

— Эта дѣвушка очень горда и очень благородна. Не могу я сказать, чтобъ она была красива, бѣдная… Бѣла она, это правда, и очи имѣетъ черныя, большія и огненныя. Докторъ ее лѣчилъ и въ гаремѣ часто бывалъ у нихъ. Онъ съ турчанками очень простъ, и онѣ съ нимъ не стыдятся, потому что привыкли къ нему. Онъ хвалитъ ея умъ и говоритъ, что она даже хорошія двустишія на греческомъ языкѣ сочинять умѣетъ. И умъ есть, — продолжала Гайдуша, — и глаза огненные, и рода высокаго, и денегъ много, и лицомъ бѣла. Однако судьбы ей хорошей нѣтъ, куропаточкѣ бѣдной… Худа, и естъ у нея, все равно какъ у меня, — прибавила еще Гайдуша съ какимъ-то внезапнымъ лучомъ не то гордости, не то гнѣва въ глазахъ, такихъ же огненныхъ, какъ и очи албанской дворянки, о которой она говорила, — есть у нея недостатокъ какъ у меня… Я хрома, а она кривобока… Это отъ Шерифъ-бея скрыли. Переѣхала невѣста къ нему въ домъ. Вошелъ къ ней женихъ. Пробылъ тамъ минутку, возвратился къ матери и со слезами на глазахъ сказалъ ей: «Матерь моя, что́ ты сдѣлала! Я ее видѣть не могу… Я не могу приблизиться къ ней!» Вотъ какое оскорбленіе! И кира-Параскева, и Абдурраимъ, его дядя, усовѣщивали его и просили… И говорили: «Вѣдь она молоденькая: ей всего семнадцать лѣтъ. Умъ есть, богата…» А Шерифъ только вздыхалъ и говорилъ: «Не могу я приблизиться къ ней!..» Вотъ горе! Долги, разоренье, люди роскошные, знатные… Очагъ старинный и славный… Все пропало!.. Хорошо. Уговорила его мать возвратиться къ невѣстѣ. Онъ возвратился; но Азизе́-ханумъ заперла дверь и не впустила его. На другой день еще хуже. Турчанки знакомыя пришли поздравлять. Азизе́-ханумъ не выходитъ къ нимъ. Пошелъ мужъ просить у нея извиненія и обѣщаетъ жить съ ней хорошо и любить, и говоритъ ей: «Послушай, Богомъ я тебя заклинаю, похорони ты меня лучше послѣ, только не срами и выйди къ этимъ женщинамъ!» А она какъ взглянетъ на него страшно и какъ засмѣется, и спрашиваетъ: «Хоронить? Хоронятъ люди близкихъ людей. А я тебѣ что́?» Онъ и такъ и этакъ, и оттуда и отсюда, но Азизе́-ханумъ какъ львенокъ озлобилась, схватила себя за волосы, и, топнувъ ногой, закричала на него: «Не хочу я!» Опять затворилась; послала отцу своему сказать, чтобъ онъ за ней карету прислалъ, и уѣхала… И остался нашъ Шерифъ-бей безъ жены молодой и опять безъ денегъ… Былъ онъ тутъ у доктора послѣ этого и даже заплакалъ, потому что въ эти самые дни и въ тиджаретѣ г. Благовъ началъ дѣло Исаакидеса. Ты хотѣлъ знать, что́ случилось. Теперь я сказала тебѣ.

Такъ говорила Гайдуша, и я еще лучше понялъ горе киры-Параскевы, которая не знаетъ, какъ спасти сына отъ дурной жизни и разоренія. Но всего этого мнѣ было мало. Я сказалъ еще Гайдушѣ:

— Кира-Гайдуша, вы съ моего пріѣзда въ этотъ городъ были добры ко мнѣ; дай Богъ вамъ жить! Скажите мнѣ, очень я васъ умоляю, что́ говоритъ докторъ объ этой тяжбѣ и что́ вы сами знаете? Я хоть и сынъ отца моего, но что́ такое тутъ кроется, я не знаю…

Гайдуша улыбнулась многозначительно.

— Ты сынъ отца своего? (И она головой покачала.) Я знаю, что ты сынъ отца твоего и что вы оба загорцы. Только я думаю, когда глаза мои на тебя глядятъ, что отецъ твой въ твои года много меньше твоего дьяволъ былъ… Хорошо ты льстить людямъ умѣешь… Что́ будетъ изъ тебя, море́, позднѣе? Однако я тебя люблю, и хитрость твоя мнѣ нравится… Я тебѣ скажу, что я знаю очень многое, больше, чѣмъ ты думаешь. Но я хотѣла бы тоже знать, на что́ это тебѣ?

Я отвѣчалъ ей такъ:

— Положимъ, кира-Гайдуша, что я загорецъ и что въ дѣлахъ имѣю глаза открытые; только по совѣсти я вамъ скажу, что мать Шерифъ-бея просила меня отцу моему написать, чтобъ онъ помѣшалъ Исаакидесу теперь требовать всѣхъ денегъ съ ея сына и уговорилъ бы его на сдѣлку пойти. Я вотъ и хочу знать, что́ это такое тутъ кроется?

Гайдуша сѣла на полъ и, задумчиво помѣшивая щипцами уголья въ мангалѣ, сказала:

— Ты не выдашь меня Благову?.. Поклянись.

Я поклялся Богомъ.

— Хорошо, — сказала она, — я все знаю и все скажу тебѣ. Не пиши ничего отцу. Не надо. Благовъ ничего Шерифу не сдѣлаетъ… И твой отецъ даже ничего, ни даже одного піастра лишняго не получитъ. А придется твоему отцу возвратить Исаакидесу тѣ двѣсти лиръ, которыя онъ взялъ у него. А тогда Благовъ возьметъ бумаги эти всѣ и броситъ Исаакидесу въ морду… Скажи мнѣ, звонитъ ли колоколъ въ Артѣ или не звонитъ?

— Не знаю! — прибавилъ я и сказалъ, что было отъ Бакѣева извѣстіе, но все-таки кажется еще не звонили…

— Ну, подумай тогда самъ… Подумай о томъ, что у Шерифъ-бея есть родные въ Артѣ и Превезѣ, и если будетъ колоколъ звонить, такъ Исаакидесу дѣла своего не выиграть. Благовъ не станетъ имъ заниматься. Ему колоколъ нуженъ, а о томъ, есть ли у отца твоего деньги отъ Исаакидеса или нѣтъ, большая ему забота… Благовъ думаетъ о большихъ вещахъ, а не объ отцѣ твоемъ и объ Исаакидесѣ…

Итакъ, все это было ясно теперь! Шерифъ-бей долженъ былъ хлопотать, какъ знаетъ, о колоколѣ въ Артѣ; Бакѣевъ долженъ былъ хлопотать о колоколѣ въ Артѣ; вице-консулъ въ Превезѣ долженъ былъ хлопотать о колоколѣ въ Артѣ; Исаакидесъ на свои деньги долженъ былъ заѣхать въ Превезу и Арту и стараться въ ущербъ себѣ и не зная даже, что его врагъ Шерифъ-бей ему тайно помогаетъ и самою этою помощью вредитъ, стараться все о томъ же колоколѣ въ Артѣ. Каймакаму артскому былъ обѣщанъ св. Станиславъ на шею за этотъ колоколъ. Имя отца моего должно было явиться въ судилищѣ лишь для того, чтобы все этотъ же колоколъ возвѣщалъ мѣднымъ гласомъ своимъ на весь Эпиръ православный: «Братья-греки!.. Братья-греки!.. Не измѣняйте Россіи. О! братья-греки… Замолкли на время ея пушки… Но не замолкъ ея звучный голосъ… Не настало время снова звать васъ къ битвѣ; оно опять придетъ… Но пока глась Россіи зоветъ васъ на мирную молитву въ святой храмъ того православія, которымъ вы ее, Россію эту великую, когда-то просвѣтили… Братья-греки!.. Братья-греки… Не бойтесь… Пока въ Россіи есть такіе молодцы, какъ я, Александръ Благовъ, не попрутъ и васъ, эллины, никакая вражда, никакое иго, никакія усилія злобы»…

Послѣ этихъ словъ Гайдуши мы оба долго и задумчиво молчали. Она все сидѣла на полу у мангала. Наконецъ она сказала:

— Онъ не любитъ купцовъ.

— Кто? — спросилъ я стремительно.

— Благовъ, — отвѣчала Гайдуша, и выраженіе лица ея стало загадочно и таинственно.

— За что́? — воскликнулъ я обиженно.

— Вотъ постой, — сказала она. — Однажды я сидѣла тутъ же на полу у мангала и говорила съ нимъ и съ докторомъ. И сказала я ему такое слово: «Я безграмотная дочь меццовскаго пастуха… я не архонтская дочь, не купеческая!..» А онъ: «Это-то и хорошо… Мнѣ пастухи больше купцовъ нравятся… Они гораздо благороднѣе!..»

Послѣ этихъ столь удивительныхъ и обидныхъ для меня и семьи моей словъ Гайдуша прибавила еще:

— Будь покоенъ, будь покоенъ; ты хотѣлъ правду знать и то, что́ я объ этомъ думаю… Вотъ я думаю, что Благовъ ничего бею не сдѣлаетъ, если колоколъ въ Артѣ повѣсятъ… А впрочемъ не знаю.

Тогда и я рѣшился передать ей слова киры-Параскевы о томъ, что Благовъ сказалъ Шерифу: «Вы бей турецкій, я бей московскій, и я васъ жалѣю, а не этихъ купцовъ…»

— Видно вы правы! — сказалъ я.

Однако на это Гайдуша возразила:

— Оно такъ! Но кира-Параскева и солгала немного Благовъ это здѣсь доктору говорилъ. А турку онъ самъ такихъ словъ не скажетъ. А докторъ ужъ, утѣшая Шерифа, передалъ ему это. Благовъ, не безпокойся, знаетъ, какъ поступить надо.

Потомъ Гайдуша встала и пошла варить для меня кофе, а я все сидѣлъ въ большомъ раздумьѣ, понимая наконецъ, что не только я, но видно и отецъ мой тутъ ничего не можетъ… И еще гораздо больше, чѣмъ тяжба, меня занимала теперь столь новая для меня, столь ужасная мысль, что будто бы пастухи благороднѣе насъ, торговцевъ!.. Странно! Неслыханно! Обидно это! И почему же?..

Вдругъ раздался внизу громкій, повелительный стукъ желѣзнаго кольца въ дверь, и, выглянувъ въ окно, я увидѣлъ, что стучитъ кавассъ Маноли, а за нимъ стоитъ самъ Благовъ. Я побѣжалъ отворятъ ему.

Благовъ вошелъ въ сѣни и на лѣстницу такъ поспѣшно, какъ онъ никогда еще при мнѣ не входилъ; лицо его было также необыкновенно весело и свѣтло. Самое его привѣтствіе: «А! Ты здѣсь, Одиссей! Здравствуй!» было не обычное, холодное, а въ самомъ дѣлѣ дружеское привѣтствіе.

Онъ велѣлъ скорѣе позвать Гайдушу и сказалъ и ей по-гречески шутливо и любезно, слегка подражая грекамъ въ интонаціи и въ выборѣ словъ:

— Какъ поживаете, какъ поживаете, сударыня? Здоровы ли вы? Я здоровъ, я очень хорошо себя чувствую.

Во всѣхъ движеніяхъ его была замѣтна мало свойственная ему радостная живость. Онъ хотѣлъ сначала послать Гайдушу за докторомъ и на словахъ пригласить его возвратиться домой сейчасъ же; потомъ раздумалъ и, написавъ ему записочку, послалъ съ этой запиской кавасса и даже прибавилъ:

— Съ кавассомъ лучше. Докторъ любитъ съ кавассомъ ходить по улицѣ… Не правда ли?

Онъ приказалъ еще и на словахъ просить доктора притти скорѣе и потомъ, обратясь ко мнѣ и Гайдушѣ, сказалъ:

— Знаете, колоколъ повѣсили.

— Zito! — закричала Гайдуша.

Такъ вотъ чему онъ былъ такъ радъ, что даже скрывать своей радости не хотѣлъ!

Итакъ (если только Гайдуша не ошибалась) наше дѣло съ Исаакидесомъ должно быть положено въ мѣшочекъ и повѣшено на стѣну, какъ дѣлаютъ въ турецкихъ канцеляріяхъ, и поди ищи его послѣ въ такомъ мѣшкѣ!

Итакъ унылое, но столь полезное имѣніе съ мельницей уже не будетъ никогда моимъ!.. Одиссеемъ-эффенди я не сдѣлаюсь скоро! И мнѣ остается теперь только радоваться на этотъ колоколъ въ Артѣ и восклицать, подобно Гайдушѣ, въ патріотическомъ восторгѣ: «Zito, Россія, столбъ православія!..» Купцовъ онъ не любитъ! Изволите видѣть, у него пастухи лучше!.. И почему же это они лучше? Э! что́ жъ и это хорошо!.. Будемъ кричать: «Zito, Россія!» О! свѣтъ! Обманчивый свѣтъ!.. Что́ ты такое, суетный свѣтъ? Одно мелькающее привидѣніе и больше ничего… Строго говоря, впрочемъ, вѣдь Шерифу и кромѣ мельницы осталось бы еще чѣмъ жить, я думаю… Отецъ, мой бѣдный отецъ. Гдѣ ты?.. Но этотъ жесткій человѣкъ (теперь и я согласенъ, что онъ жесткій), вѣдь онъ не любитъ тебя?.. И ты купецъ! Zito, Россія! Пусть будетъ такъ.

Такъ думалъ я, сидя молча въ уголку, а вѣдьма Гайдуша тоже молча бросала на меня издали сатанински-веселые взгляды.


[СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]