VIII.


[ — <a href=’/odissej-polihronades’>Одиссeй Пoлиxpоніaдесъ — IV. КАМЕНЬ СИЗИФА.]
[ПРЕДЫДУЩАЯ СТРАНИЦА.] [СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]

Дѣла! Дѣла!..

Такого рода дѣла волновали меня пріятно… По голубой водѣ пробѣгала то тамъ, то сямъ лишь мгновенная зыбь…

Такого рода дѣла, какъ дѣло Нивицы, какъ дѣло колокола, какъ тяжба Шерифъ-бея — это наша жизнь на Востокѣ.

Укоровъ совѣсти не было; страхъ (тотъ вечерній страхъ позорнаго изгнанія) давно прошелъ… Забывалось даже понемногу и непріятное недоумѣніе при мысли: «отчего же этотъ московскій сфинксъ молчитъ такъ странно и не читаетъ мнѣ наставленій по поводу моихъ грѣховъ съ Зельхо́й?»

Униженъ я никѣмъ теперь не былъ… скорѣе даже я былъ чуть-чуть и незамѣтно для меня самого сначала превознесенъ за этотъ первый мѣсяцъ моей жизни подъ русскимъ флагомъ. Люди старшіе, люди опытные, богатые, даже лица господствующаго мусульманскаго исповѣданія и тѣ почти что искали моей протекціи. Въ городѣ очень многіе уже знали меня по имени; были даже и такіе люди, которые называли меня: «сынъ души русскаго».

Вообще я былъ покоенъ духомъ, и даже миражъ моего пріятно-полезнаго, уныло-доходнаго чифтлика, внезапно явившійся на дальнемъ небосклонѣ моей карьеры и внезапно исчезнувшій подъ хладнымъ дыханіемъ арктическаго самовластія, даже и миражъ этотъ, разсѣявшись, оставилъ меня не въ мѣстѣ пустынномъ, непроходномъ и безводномъ, а въ милой комнаткѣ моей съ дальнимъ видомъ на черепичныя кровли и сады и на тонкіе минареты горы, величаво увѣнчанные по утрамъ густымъ, синимъ туманомъ, среди котораго то появлялись, то медленно таяли другія свѣтлыя облака…

Астры и розы моего дивана были все такъ же многоцвѣтны и крупны; столъ письменный — все такъ же просторенъ; окошко свѣтло; обѣдъ обиленъ и вкусенъ. Кавассы и Кольйо любили меня. Але́ко сиротка каждое утро радушно приносилъ мнѣ еще пылающій слегка мангалъ, чтобы мнѣ было теплѣе вставать (такъ какъ февральскіе дни у насъ иногда еще очень свѣжи)… Онъ даже клалъ нерѣдко въ уголья мангала лимонную корку, чтобы лучше пахло…

Въ училищѣ все шло хорошо; статистика отцовская, за переписку которой русское императорское правительство уже платило мнѣ деньги, сама по себѣ была занимательна и представляла для меня очень много новаго.

Такъ, напримѣръ, ты помнишь, что самыя первыя мои встрѣчи съ турками въ Янинѣ оставили въ умѣ моемъ скорѣй довольно благопріятныя для нихъ впечатлѣнія, чѣмъ тяжелыя, именно потому, что я ждалъ отъ нихъ худшаго… Ты помнишь также, что и на оскорбившихъ меня молодыхъ мусульманъ я не очень долго гнѣвался искренно; Благовъ такъ скоро и такъ крѣпко отомстилъ имъ за меня и самъ я былъ послѣ столько похваляемъ соотчичами за мое самоотверженіе въ дѣлѣ Назли, что глубокому гнѣву противъ сеиса и софты не осталось и мѣста среди тріумфальныхъ моихъ ощущеній.

Въ свободной загорской республикѣ нашей, ты знаешь, тогда даже ни мудира, ни кади не было и сами жандармы заѣзжіе къ намъ держали себя осторожнѣе въ нашихъ селахъ (гдѣ дома такіе архонтскіе и люди такіе богатые, грамотные и со связями), чѣмъ держатъ они себя въ округахъ порабощенныхъ и глухихъ.

Въ отцовской же статистикѣ я находилъ, между прочимъ, печальную и точную картину прежнихъ, еще недавнихъ албанскихъ набѣговъ, разореній и убійствъ, отъ которыхъ не умѣла или не хотѣла защитить насъ безсильная власть, царящая вдали, на божественномъ Босфорѣ.

И если все это утихло и умиротворилось на время, то не ясно ли было всякому, что и роздыхъ этотъ былъ бы невозможенъ, если бы холмы и камни Севастополя не обагрились русскою кровью и если бы западные союзники Турціи, понуждаемые Россіей, не вынуждены были требовать отъ нея хоть сколько-нибудь сносной жизни для подвластныхъ ей христіанъ.

И мало ли что́ было еще въ этихъ отцовскихъ тетрадяхъ!..

Мнѣ хотѣлось переписать ихъ для Благова какъ можно больше и скорѣе; и не разъ, а много разъ, я, приготовивъ вечеромъ уроки, съ величайшимъ понужденіемъ и скукой, брался снова за перо и писалъ до полуночи, ободряя себя лишь надеждой на будущее.

Въ такомъ постоянномъ трудѣ и благомъ настроеніи, развлекаемый теперь развѣ только всѣми дѣлами этими, интригами политическими, чифтликами, колоколами, убійствами и тяжбами, я прожилъ долго.

О «горькой и душистой травкѣ» моей я вспоминалъ нерѣдко, но, слава Богу, съ равнодушіемъ… (Такъ мнѣ казалось тогда!)

Иногда, впрочемъ, проснувшись поутру, я нечаянно взглядывалъ на окно и, прежде еще чѣмъ увидать горы и клубы синяго и сѣраго тумана, одѣвающаго ихъ, я видѣлъ волшебно-зеленый лѣсъ моей стороны и чернаго франкскаго воина, который съ копьемъ въ рукѣ все недвижно ѣхалъ на черномъ конѣ къ далекому замку.

Въ той янинской пѣсенкѣ, которую Зельха́ пѣла такъ неправильно и такъ мило, тоже поется о башнѣ какой-то и о томъ, что молодецъ «встанетъ съ постели своей, возьметъ оружіе, наловитъ куропатокъ и зайчиковъ, и птичекъ малыхъ настрѣляетъ, и освободитъ изъ башни ту, которую онъ зоветъ: «О, мой ангельскій ликъ!»

И вотъ прежде еще, чѣмъ «Па́теръ имо́нъ» 109, звучала въ ушахъ моихъ эта пѣсенка.

Я вскакивалъ съ дивана, молился, гналъ прочь непотребныя, опасныя мысли и спѣшилъ въ училище.

Такъ длилось долго…

Но вотъ она опять пришла; пришла сама, безъ зова… Въ одинъ воскресный полдень. И пришла она къ намъ въ консульство съ такимъ честнымъ и добрымъ намѣреніемъ, что душевный вредъ мой былъ только еще глубже отъ новой симпатіи, которую она во мнѣ возбудила, именно какъ въ грекѣ и христіанинѣ!

Она пришла просить консула защитить и избавить отъ тюрьмы ту самую христіанку Ницу, которую она такъ недавно желала заточить куда-нибудь за то, что Ница назвала ея мать «плѣшивою собакой». Она давно видно забыла объ этой уголовной тяжбѣ и помирилась съ Ницой.

Ница же между тѣмъ поссорилась съ турецкой полиціей, и ее присудили на шесть мѣсяцевъ въ отвратительную, грязную тюрьму.

Мы только что кончили завтракъ и сидѣли всѣ въ кабинетѣ, когда Зельха́ пришла и, не обращая на насъ почти никакого вниманія, подошла къ Благову, поклонилась ему и поздоровалась съ нимъ.

Благовъ съ притворною строгостью спросилъ ее:

— Зачѣмъ ты пришла? Кто тебя звалъ?

Зельха́ очень хорошо видѣла, что онъ шутитъ, и, ничуть не смутившись, еще разъ прикоснулась къ его одеждѣ и сказала:

— Эффенди мой! У меня есть до тебя великая просьба! Великая просьба.

— Что́ такое! Что́ такое?.. — спросилъ Благовъ какъ бы испуганно… — Садись, говори.

Но Зельха́ не сѣла, продолжала стоять почтительно, и сказала:

— Смотри, эффенди, какое дѣло. Эту Ницу, о которой я тебѣ говорила, заперли въ тюрьму. У нея есть старая мать и маленькая дочь. Безъ Ницы имъ кушать нечего. Нна!.. (Зельха́, говоря это нна! раскрыла ротъ и провела тихонько ногтемъ по концамъ верхнихъ зубовъ, то-есть «вотъ ни такой крошки!»)

И еще прибавила: — Хичь-ти́поте 110 ! такъ мило и забавно изображая лицомъ и руками свой ужасъ при видѣ подобной нищеты, что мы всѣ были тронуты и вмѣстѣ съ тѣмъ смѣялись.

— Что́ жъ мнѣ съ этимъ дѣлать? — спросилъ Благовъ весело.

— Эффенди! — отвѣчала Зельха́, — ты такъ друженъ съ пашой. Попроси его, чтобъ ее, бѣдную, отпустили. Мать плачетъ, дочка кричитъ… Жалко.

— А за что́ ее посадили въ тюрьму? — спросилъ еще консулъ.

Зельха́ пожала плечами и серьезно отвѣчала:

— Развѣ я знаю за что́?

— Ты лжешь! Знаешь! — сказалъ консулъ.

Зельха́ клялась, что не знаетъ, и повторяла:

— На шесть мѣсяцевъ заперли!.. Эффенди! Я прошу, скажи пашѣ…

— Посмотрю! — сказалъ Благовъ и, обратившись къ Бостанджи-Оглу, прибавилъ: — Не совсѣмъ идетъ въ такія дѣла изъ предмѣстья Канлы-Чешме́ намъ мѣшаться… Какъ ты думаешь, Бостанджи-Оглу?..

Глаза Бостанджи-Оглу заблистали отъ радости, что консулъ вдругъ вздумалъ спросить его мнѣнія; но онъ мнѣнія этого и не имѣлъ; задумавшись, онъ, вѣроятно, спрашивалъ себя не о томъ, что́ онъ самъ теперь думаетъ объ этомъ, а, напротивъ, лишь о томъ, что́ думаетъ консулъ? Какъ бы угодить ему. И на этотъ разъ угодилъ, хотя и не сразу.

— Какъ вамъ угодно! — сказалъ онъ сначала.

— Это глупо! — сказалъ Благовъ.

Бостанджи поспѣшилъ поправиться:

— Мнѣ кажется, — воскликнулъ онъ, — надо помочь. Турчанка за христіанку проситъ. Примѣръ хорошій…

Г. Благовъ одобрительно взглянулъ на него и началъ спрашивать опять Зельху́, что́ это была за исторія, за что́ посадили Ницу.

— Не знаю, — сказала Зельха́. — У насъ на улицѣ всѣ люди жгли соръ въ кучкахъ. 111 Пришли заптіе. «Оставьте, оставьте. Чтобъ не было пожара!» — «Не оставимъ, не оставимъ!» — «Оставьте!» «Не оставимъ!» Шумъ и драка! Я вижу, потомъ повели нѣсколько человѣкъ въ Паша-капуси 112. У одного кровь здѣсь на лицѣ… И Ницу взяли и увели.

Благовъ сказалъ: «Посмотримъ», и тѣмъ этотъ разговоръ кончился.

Зельха́ вѣроятно бы ушла, если бы почти въ эту самую минуту не явился въ дверяхъ Коэвино.

Онъ былъ мраченъ.

Поздоровался, сѣлъ и молчалъ нѣсколько времени, обмѣниваясь съ Благовымъ незначительными фразами.

Бостанджи-Оглу ушелъ, а я радъ былъ видѣть ея толстыя губы и дѣтскій круглый носикъ и остался.

Зельха́, между тѣмъ, разсматривала картины Благова. Поднимала одну, раскрывала другую; смѣялась, говорила мнѣ вполголоса, изъ почтенія къ старшимъ:

— Одиссей, посмотри, посмотри сюда… Хаджи-Сулейманъ дервишъ!.. Ха-ха-ха!.. Посмотри, посмотри, кузумъ… И сѣкира его въ рукахъ. Какой сердитый!

И качала головой, и дивилась.

— Это, кузумъ, Одиссей, что́ такое?.. Ба! ба! Это крѣпость наша!.. Ходжа сидить! Какъ прекрасно!..

Я уже нѣсколько свыкся со свободой обращенія въ консульствѣ, подошелъ и тихонько отвѣчалъ ей на ея глупенькіе вопросы…

Должно быть со времени возвращенія Благова я незамѣтно для самого себя сдѣлалъ огромные успѣхи въ цивилизаціи; я уже съ ней теперь игралъ ту роль, которую нѣсколько времени прежде игралъ относительно меня кавассъ Маноли.

Когда она спросила меня тихо: «Зачѣмъ онъ это дѣлаетъ?», я отвѣчалъ: «Э! любитъ! Искусство такое!» А она сказала: «Это очень хорошо!»

Пока мы говорили тихо, Коэвино мало-по-малу все возвышалъ и возвышалъ голосъ.

Наконецъ онъ вскочилъ и закричалъ громко:

— Нѣтъ! Это невозможно… Я сказалъ, что это невозможно… У нихъ не готовъ еще комодъ… И я не могу на ней жениться.

Я сказалъ Зельхѣ: «Оставь меня, подожди» и сталъ слушать. Зельха́ взяла картину, сѣла съ ней въ кресло и качаясь разсматривала ее.

— Я сказалъ самому отцу, — продолжалъ докторъ, — что комодъ необходимъ съ самаго начала, и далъ ему двѣ недѣли срока… Прихожу сегодня, спрашиваю. Комода нѣтъ. Я отказался и очень радъ!.. И очень радъ… N’est-ce pas, mon ami? n’est-ce pas?.. Свобода лучше… а? а? а? Свобода лучше… Я отказался… Ха-ха-ха! Что́ можетъ замѣнить сладость и прелесть свободы… А! Одиссей! Ганимедъ мой прекрасный… Что́ ты скажешь на это?.. Свобода лучше брака?

— Не знаю право, докторъ, — сказалъ я, — что́ лучше…

— Все такой же невинный и неопытный… Когда же будетъ твой отецъ? скажи мнѣ мой… Эротъ.

— Я писалъ ему, докторъ, что господинъ Благовъ его ждетъ.

— А! а!.. — весело наступалъ на меня докторъ съ томными глазами и все смѣясь.

Потомъ онъ посмотрѣлъ на Зельху́ и сказалъ:

— Бѣдная Зельха́! Здравствуй, моя бѣдная! Здорова ли ты? Здорова? Аферимъ! Аферимъ! Ха, ха!

— Другъ мой, знаете что́, — сказалъ еще Коэвино, вдругъ обращаясь къ господину Благову: — Сдѣлайте мнѣ къ Пасхѣ подарокъ. Изобразите мнѣ вмѣстѣ на одной небольшой картинѣ Зельху́ и Одиссея. А? Зельху́ и Одиссея… Поцѣлуй! изобразите поцѣлуй молодой любви… Молодой любви, какъ первый и нѣжный цвѣтокъ весны.

— Нѣтъ, — отвѣчалъ Благовъ, — это вовсе не такъ занимательно. Я хочу представить семью дервиша. Зельха́ будетъ дочь и будетъ сидѣть у ногъ стараго Сулеймана и работать что-нибудь… А Одиссей, въ этой турецкой одеждѣ, будетъ подавать ему наргиле; онъ будетъ сынъ.

Я содрогнулся немного отъ страха попасть на полотно въ такомъ обществѣ, но, полагая, что консулъ дразнитъ только меня, улыбнулся и молчалъ.

Коэвино былъ недоволенъ; лицо его подергивалось какъ всегда, когда кто-нибудь противорѣчилъ ему, и онъ прибавилъ серьезно:

— Пусть будутъ двѣ картины. Но прежде моя, прежде моя. Зельха́, дитя мое! Слушай, чтобы мнѣ на глазки твои радоваться! Слушай, сдѣлай то, что́ я попрошу тебя.

Зельха́ положила картинку, встала съ большою готовностью и отвѣчала:

— Прикажи мнѣ, хекимъ-баши 113, я сдѣлаю…

— Сейчасъ?

— Сейчасъ…

— Поцѣлуй Одиссея… Я Али-паша янинскій. Я ужасный Али-паша!

Я никакъ не ожидалъ этого, и прежде, чѣмъ успѣлъ я встать съ моего мѣста, Зельха́ спокойно, не улыбаясь, даже не колеблясь, не стыдясь, прыгнула ко мнѣ и, обнявъ меня за шею, поцѣловала въ губы. Я хотѣлъ отстраниться въ стыдѣ и страхѣ… Но было поздно.

Коэвино хохоталъ, прыгалъ и кричалъ:

— Я Али-паша! Али-паша янинскій… О! изобразите, изобразите мнѣ, мой другъ, эту мѣстную картину. Это очаровательный genre!.. Вотъ мысль этой картины: турчанка-танцовщица и стыдливый юноша-грекъ. А? Развѣ не такъ? Это дѣйствительность, это истина… Весна! Зелень! Старый фонтанъ, покрытый плѣсенью и мохомъ… и онъ стыдится, а она не стыдится! Двѣ простоты! Двѣ наивности! Два міра! Двѣ души!

Но Благовъ на эту веселую рѣчь Коэвино замѣтилъ съ большимъ равнодушіемъ:

— Напрасно вы, докторъ, безпокоитесь такъ о немъ (то-есть обо мнѣ). Онъ лучше насъ съ вами умѣетъ устраивать свои дѣла по этой части. Спросите у него, чѣмъ онъ занимался съ ней въ своей комнатѣ въ тотъ вечеръ, когда здѣсь былъ Хаджи-Хамамджи.

Она (счастливая!) не обратила на слова эти никакого вниманія и продолжала смотрѣть картинки. А я? Я изумленный, пораженный вглубь сердца стыдомъ и почти ужасомъ, взглянулъ только на мигъ туда, откуда исходилъ этотъ ровный, насмѣшливый голосъ, я бросилъ на лицо его только одинъ быстрый взглядъ испуга и удивленія. И, увидавъ на этомъ блѣдномъ, продолговатомъ и правильномъ лицѣ столь знакомое мнѣ хладное и весело-злое, тихое сіяніе, поспѣшно всталъ и хотѣлъ итти къ дверямъ. Онъ видѣлъ! онъ видѣлъ все и молчалъ… О, Боже!

Коэвино хотѣлъ удержать меня; онъ ласково звалъ, просилъ возвратиться, но я уже былъ далеко. Мнѣ было до того стыдно, что я и въ комнатѣ моей, сѣвъ у стола, закрылъ лицо руками. Онъ видѣлъ все! Отчего же онъ молчалъ? Отчего же онъ не бранилъ меня? Отчего не дѣлалъ мнѣ наставленій? Снова тайна, снова загадка сфинкса. И мнѣ придется можетъ быть разбить себѣ голову, если я не разгадаю ея.

Опятъ какъ и тогда «тѣмъ печальнымъ вечеромъ» я слышалъ шаги по большой залѣ.

Консулъ и докторъ ходили по ней взадъ и впередъ и разговаривали по-французски.

Они то подходили къ моей двери, то удалялись отъ нея. Обо мнѣ они не говорили ни слова. Видно было, что они всему тому, что́ меня такъ тревожило, не придавали никакой важности. Я слышалъ отрывки ихъ бесѣды, но эти отрывки были мнѣ не совсѣмъ понятны, и я прислушиваясь не зналъ, къ чему они относятся. Я слышалъ то Благова, то Коэвино, то конецъ, то начало фразы.

— Какъ это говорится homo sum?.. — спрашивалъ Благовъ у моихъ дверей.

— Et nihil humanum… — отвѣчалъ Коэвино, и они отходили.

И вдругъ съ того конца залы раздавался крикъ доктора.

— Великій Цезарь гордился побѣдой надъ женщиной столько же, сколько…

Опять у дверей моихъ говорилъ Благовъ:

— Madame Бреше ужасна. Madame Ашенбрехеръ развѣ женщина? Это мать и кухарка.

Я заинтересовался; я въ первый разъ въ жизни моей слышалъ, что «мать и кухарка» не женщина! Что́ за рѣчи! Не мужчинѣ же быть матерью и кухаркой!

Опять Коэвино все громче и громче:

— Я почитаю двѣ страсти: одну дикую, грубую, звѣрскую…

И удаляясь онъ доканчивалъ свою мысль глухимъ рыканьемъ и ревомъ.

Потомъ они ушли гулять куда-то. Зельха́ тоже ушла домой, я и не видалъ, когда и какъ. И когда я вышелъ опять изъ комнаты моей, кабинетъ Благова былъ запертъ на ключъ, а всѣ остальныя комнаты были безмолвны и пусты.

И почему же я, глупый мальчикъ, думалъ, что тутъ есть новая тайна и новая загадка ядовитаго сфинкса?

О, какъ проста, какъ проста разгадка этой тайны!

Ему было все равно; и онъ ни меня, ни ее и никого изъ насъ здѣсь не любилъ всею душой и всѣмъ сердцемъ своимъ.

И любилъ ли онъ, этотъ человѣкъ, когда-нибудь, и кого-нибудь, и гдѣ-нибудь сильно, я не знаю. Мнѣ часто кажется, что никогда, никого и нигдѣ!


[СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]