ЗАЩИТА ВЕРЫ


[ — <a href=’/pisma-k-russkoj-nacii’>ПИСЬМА К РУССКОЙ НАЦИИ1911 год]
[ПРЕДЫДУЩАЯ СТРАНИЦА.] [СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]

 Решается вероисповедный вопрос. К чести нынешнего поколения русского общества, вера еще волнует умы и возбуждает страсти. О природе веры спорят — стало быть, этот священный огонь духа еще не погас. Но множество точек зрения на вероисповедный закон свидетельствует о грустном дроблении веры, а с нею и национального сознания. Если же всмотреться пристальнее в мотивы спорящих сторон, то вы почувствуете, что большинству дорога не столько сама вера, сколько услуги, оказываемые ею политике.

В борьбе находятся два принципа — свобода совести и господство православия. Один принцип опирается на манифесты недавних лет, выдвинутые так называемой революцией. Другой принцип опирается на древний закон, установленный одновременно с христианством и неотделимый от правоверия. Даже революционная волна не могла смыть тысячелетнего установления, и оно вошло в известную статью Основных Законов. Казалось бы, возможен ли после этого серьезный спор? Он возможен уже потому, что в те же Основные Законы вошла и 67-я статья, обеспечивающая свободу веры. Очевидно, это одно из тех противоречий, которыми наспех составленные наши Основные Законы довольно-таки богаты. Очевидно, без существенного поражения того или иного принципа дело не обойдется.

Попробуем сформулировать возможно сжато нравственные основания обоих тезисов: права веры и, так сказать, долга веры. Свобода веры вытекает из основного представления о душе человеческой. Она — существо божественное, унаследовавшее одно из высших свойств Божиих — свободу воли. «Дух дышит, где хочет». Только искреннее — до страсти — признание чего-либо составляет веру. Всякая неискренность, вынужденность, приспособленность к тем или иным связывающим условиям составляет потерю веры, духовную смерть ее. Вера, подобно любви, абсолютна. Если нельзя предписать общего канона для любви — нельзя предписать и общего закона веры. Свобода веры, свобода любви, свобода понимания есть основное право, нераздельное с самоопределением, то есть с правом на духовную жизнь вообще. Всякое принуждение в этой области есть покушение на жизнь духа. Отсюда ясно требование свободы совести — религиозной, как и всякой иной (ибо может быть совесть научная, художественная, политическая и т. п.). Совесть, по существу, есть искренность, то есть свобода духа. Отвергая свободу совести, вы отвергаете саму совесть.

Нетрудно видеть, что понимаемая таким образом свобода духа граничит с его анархией. Такая свобода есть состояние, отрешенное от действительности, как если бы люди, ничем не связанные, даже плотью, обитали в области воображения. В действительности мы связаны в тысяче отношений своею плотью с плотью мира. Мы живем в реальной природе, господствующей над нами, и вся жизнь наша сплетена из условностей. Мы не обладаем ни одним правом, которое не влекло бы за собой обязанностей. Да, мы унаследовали свойство Божие — свободу духа, но в нас она не безгранична, а лишь весьма относительна. «Дух дышит, где хочет», но хотения определяются чаще всего возможностью. Тут, как в физическом мире, существуют абсолютные сопротивления и относительные. В деле веры, как всякого сознания, душа склоняется в сторону наименьшего сопротивления. Линий совести, линий наименьшего сопротивления может быть бесчисленное множество. Души вследствие этого могут сталкиваться в противоположных верованиях и больно ударять друг друга, они могут бороться, то есть испытывать раздор и ненависть. Вот естественное и совершенно неизбежное последствие анархии совести. Чтобы предотвратить наступление ада — ибо всеобщая ненависть и есть тот адский пламень, который жжет души грешников, — чтобы вернуть детей Божиих в состояние блаженства рая, который есть всеобщая любовь, мудрый Промысл, над народами бодрствующий, посылает Откровение, то есть общую истину, способную сосредоточить в своем русле возможно большее число свободных воль. Вера не тем только дорога, что она соединяет человека с Богом, а главное, тем, что она соединяет человечество с Богом, то есть через Него соединяет людей. В центре все радиусы находят общую жизнь и окончательный смысл, и только общий центр удерживает широкий круг отдельных индивидуальностей в некоторой неразрывной связи. Хороша в воображении полная свобода веры, но что касается воображения, то она ничем и не ограничена. В действительности же необходим долг веры, то есть ограничение свободы, необходимое для ее определения. Так как государство есть страж реальности и защитник прав при посредстве обязанностей, то оно должно добиваться вполне определенного состояния веры. Идеал же определенности — это когда вера одна н никаких ее извращений или отрицаний не допускается. Только такая вера есть духовная реальность, напоминающая душу в теле. Горе телу, душа которого раздроблена двоедушием или целым рядом спорящих между собою сознаний! В медицине есть такое сумасшествие, а религия считает подобное тело одержимым бесами. Горе народу, вера которого раздроблена на несколько отрицающих друг друга вер! Прямое следствие потери религиозного единодушия есть упадок духа вообще. Интерференция вер, как световых волн, погашает их и ведет к тому религиозному безразличию, которое завершает все эпохи веротерпимости. Пока католичество отстаивало единство веры, до тех пор в нем и держалась вера, и держалась с искренностью и пылкостью, теперь забытыми. Когда с возрождением язычества установилась свобода веры, последняя постепенно начала гаснуть и наконец на Западе теперь близка к полному исчезновению. Во Франции и Германии давно объявлена полная свобода совести. Казалось бы, тут бы и загореться пожару религиозного чувства, тут бы и расцвести всевозможным культам. Наделе мы видим, что и древние величавые храмы средневековья пустуют, и отклонившиеся от католичества секты вырождаются. В благочестивой когда-то Германии уже миллионы граждан показывают себя на всеобщей переписи внеконфессиональными, то есть не имеющими никакой веры, дабы не платить специального налога на церковь и духовенство. Быстро растущий и охватывающий миллионы простонародья социализм в Германии тоже объявляет себя вне христианства. Во Франции, когда-то гордой своею верой и счастливой ею, индифферентизм уже сменяется антирелигиозной реакцией и сама вера подвергается явному преследованию со стороны государства. А в Испании, когда-то доводившей обожание своего правоверия до трагической страсти, анархисты разрушают храмы и монастыри и предают мученической смерти монахов и монахинь. Вот последние результаты полной свободы совести, объявленной около ста лет назад.

Нашим законодателям нужно пристально всмотреться в эти результаты и спросить себя, хотят ли они того же самого для России. Пусть члены Государственного Совета искренно спросят себя: когда на Западе был больше обеспечен религиозный мир — теперь ли, с гонением на остатки веры, или прежде, когда вера гнала остатки неверия? А главное, когда было более обеспечено самое бытие веры как народного единодушия? И что им больше нравится: теперешний ли анархический раздор во всем, основанный на дележе прав, или древнее согласие в обществе, проникнутое идеей религиозного долга?

Неправда, будто свобода совести у нас введена только в 1905 году. Она введена Петром Великим, предоставившим — не спросясь ни земского собора, ни духовного собора — равноправие всем вероисповеданиям. Хотя Православная Церковь продолжала считаться господствующей, но ведь это было только на бумаге. У господствующей Церкви отменили — в лице патриарха — ее единоначалие, чего не делали ни с лютеранами, ни с католиками. Папа римский не отменен. У «господствующей» Церкви отнимали обширные имущества, завещанные благочестием предков, чего не делали ни с лютеранами, ни с католиками. У «господствующей» Церкви назначали в Синод обер-прокурорами кавалерийских штаб-офицеров, чего не делали ни с какими иноверцами. За несогласие в церковных вопросах митрополитов сажали в кандалы, а провинившихся священников секли кнутом, чего не делали ни с пасторами, ни с ксендзами.

Прочитайте интересные отрывки из жизни нашей иерархии Е. Н. Погожева (Поселянина) — сердце щемит от ужасной тирании, которой подвергалось православное духовенство в эпоху бироновщины; последняя для Церкви не окончилась со смертью Бирона. В чем же, спрашивается, «господствование» Православной Церкви? В том ли, что православное духовенство было чуть не сравнено в правах с податными классами и обречено на христарадничество среди крестьянства, в каковом христарадничестве оно и выродилось до теперешнего бегства из своего сословия и семинарских бунтов? Говорят: православию была до сих пор разрешена пропаганда веры, инославию — нет. Неправда! Проповеди православных священников подвергались и, может быть, до сих пор подвергаются самой суровой цензуре, тогда как и ксендзы, и пасторы, и муллы, и раввины говорят в своих молитвенных домах все, что им вздумается. В том ли, наконец, выражается «господствование» Православной Церкви, что она не имеет возможности созвать собор, тогда как такие же церковные соборы разрешаются раскольникам, баптистам, армянам, лютеранам, евреям? Смешно читать лживые, будто либеральные речи о насилии православия над иноверием, о «господстве» православия в России. Уже двести лет не существует этого господства, а напротив — Православная Церковь была бы рада-радешенька, если бы ей предоставили те привилегии, какими пользуются фактически исповедания, признаваемые ересями. Позвольте нам, как католикам или армянам, иметь своего патриарха. Позвольте иметь, как раскольникам или евреям, право церковных соборов: ведь Церковь наша именуется апостольской и соборной. Разрешите, как лютеранам, церковный приход. Разрешите нашим священникам свободу проповеди. Не отнимайте церковных земель и капиталов — словом, уравняйте нас с еретическими и даже языческими церквами, и этого уже будет довольно! Даже языческое (ламаистское) вероисповедание обеспечено в России такой автономией и таким покровительством казны, которым православное духовенство искренно завидует.

С интересом я прочел сильные речи обоих архиепископов в Государственном Совете. Хорошо, если бы наше правительство вдумчиво отнеслось к этому голосу иерархов — в нем звучит скрытое отчаяние за Церковь. Архиепископ Варшавский Николай [70] утверждает, что касающиеся Церкви прежние законопроекты «были очень оскорбительны для чувств православного христианина», а некоторые статьи последнего законопроекта «прямо возмутительны». «Какая конечная цель законопроекта? — спрашивает архипастырь. — Говорят: утверждение мира и спокойствия. Но так ли это? И теперь уже мы видим вместо мира вражду, озлобление и раздоры между людьми». Истинная правда! Честный либерал в душе, покойный Столыпин отстаивал религиозное равноправие, не замечая, что на и без того униженную родную Церковь он тем предоставляет право открытой атаки. И эта атака со стороны всевозможных сект и иноверии уже началась, атака стремительная, часто похожая на погром. Слишком поздно склонившийся к национализму Столыпин, мне кажется, не обладал окончательным пониманием этого учения. Подобно многим октябристам, покойный премьер-министр хотел и капитал национальности приобрести, и невинность либеральных доктрин соблюсти. Но эти вещи в корне несовместимы. Национализм, понимаемый в его глубокой сущности, допускает всякое равноправие, но лишь вне своей черты, и никакого равноправия — внутри нее. За границей какая бы ни была вера, язык, закон, национальность — мы признаем за ними те же достоинства для их стран, какие признаем за своей верой, языком, законом и национальностью для нас самих. Но внутри России мы искренно не можем допустить подобного равноправия. Тут другое тело народное и, значит, другая должна быть душа, именно — наша душа и только наша. Вера в Бога глубже человеческого языка, но что вы сказали бы, если бы объявлено было полное равноправие всех языков в черте государства? Вы признали бы это требование нелепостью. Конечно, каждый человек свободен думать и говорить на каком угодно языке, нанимать себе учителей любого языка, но в публичной и государственной жизни необходим один язык, устанавливающий общее понимание. Этому языку должно быть предоставлено господство в законодательстве, суде, администрации, школе, науке, армии, во всех общественных учреждениях, иначе сложится постепенно столпотворение вавилонское и разброд «языков». Или что вы сказали бы, если бы было объявлено равноправие национальностей и законодательств, то есть уважена была бы претензия иностранцев в России жить по их собственным законам? Вы сказали бы: ведите себя дома как вам угодно, считайте себя равными или даже высшими нас существами, но как только вы приходите в прикосновение с нашими порядками жизни, вы обязаны им подчиняться. В одной стране должна господствовать одна национальность и один закон. Иначе опять дело поведет к хаосу и раздору, между тем высшая цель нации — мир.

Безусловно, той же природы и вера как религиозная совесть. Она совершенно свободна, пока не выходит из границ личного употребления. Верьте во что хотите и как хотите. Но если ваша вера вступает в общество как действующая сила, то она не должна приходить во враждебные отношения с господствующей верой, исповедуемой большинством народным. Государство есть утверждение господства нации; следовательно, долг государства требует отстаивать и единство веры, как единство языка, закона и национальности. Я совершенно не согласен с отправной мыслью архиепископа Николая, будто «историческая задача России и русского правительства, гражданского и церковного, состоит в том, чтобы обрусить все нерусское и оправославить все неправославное». Эта задача, конечно, достигалась в некоторой, очень слабой степени, но достигалась попутно и никогда не ставилась сознательно. Обрусительные способности русского племени — чистейший миф. Утверждают, будто Россия ассимилировала и оправославила великое множество финских, тюркских и других инородческих племен, но ведь это решительно ничем не доказано. Финские племена и тысячу лет назад, как теперь, были крайне немногочисленны. По свидетельству летописей, русские колонисты «вырубали чудь белоглазую», то есть начисто истребляли враждебные племена или заставляли их отступать в глубь болот и лесов. Покоренные племена были облагаемы разорительной данью и вырождались от тяжкого ига и от тяжкой борьбы с природой. Если до сих пор на всем северо-востоке России еще вкраплены остатки тюрко-финских племен, то это доказательство не сильной способности ассимилировать, а очень слабой. Естественное обрусение в древности шло не сильнее теперешнего, а посмотрите, как плохо соединяются с нами и финны, и татары, и латыши, и кавказские горцы. Они, подобно полудикарям цветных материков, предпочитают вымирать под влиянием высшей расы. Нужно ли говорить, до чего слабо шло оправославление тех же инородцев? Не православие завоевывает ислам, а скорее напротив. Мы за сотни лет не успели охристианить даже язычников наших, каковы калмыки, буряты и т. п. Задача обрусить все нерусское и оправославить все неправославное потому уже нелепа, что совершенно непосильна для России. Ни одному племени не удавалось наложить в полноте свой облик на другое племя; даже железный Рим лишь слегка латинизировал Францию и Испанию, но не сделал там новых римлян. В попытках объединить свет Рим кончил крушением своей веры и своего государства. «Обрусить все нерусское» значит разрусить Россию, сделать ее страной ублюдков, растворить благородный металл расы в дешевых сплавах. То же относится и к оправославлению всего неправославного. Это была бы сплошная фальсификация веры, свойственной исключительно русскому племени. Я не встречал на своем веку верующих выкрестов. Надо немало поколений, чтобы инославие превратилось в православие, да и в этом случае оно выходит какое-то особое. Вера — как архитектурный стиль: раз сложившись, она ни с чем не соединима. Не «обрусить» и «оправославить» задача русской национальности, а только сохранить себя, сохранить тот могучий облик, который естественно сложился в веках и который когда-то давал нам победу.

8 ноября


[СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]