ИЗ ЗАБРОШЕННЫХ БУМАГ


[ — <a href=’/pisma-k-russkoj-nacii’>ПИСЬМА К РУССКОЙ НАЦИИ1912 год]
[ПРЕДЫДУЩАЯ СТРАНИЦА.] [СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]

  I

Маленькие сумасшествия спасают мир. Разве не сумасшествие любовь, которая, по словам Данте, движет даже небесными светилами? Разве не необходимо «священное безумие» для героя или маниакальная страсть для художника или истинного ученого? Чтобы достичь сколько-нибудь крупного результата, разве не необходимо некоторое помешательство в труде, то есть развитие трудоспособности до idee fixe? Без порыва, без подъема в некоторое ненормальное состояние совершенно невозможны те почти чудесные результаты, которые дает только сверхчеловеческая энергия. Разве железнодорожный мост не чудо? Разве телефон не чудо? Разве прививка оспы не чудо? Вообще культура разве не представляет из себя сверхприроду, сверхъестество? Но это сверкающее и гремящее сверхъестественное, что поймано человеком и приспособлено к машинному производству, — разве оно покорено обыкновенными, естественными умами?

II

Свобода, равенство, братство… Это такие же прекрасные вещи, как, например, молодость, красота, здоровье. Но разрушить общество во имя свободы не то ли же самое, что разрушить его во имя красоты?

Революционное безумство заключается в том, что оно не признает природы как она есть, а хочет ломать ее во имя отдельных ее моментов. Что вы сказали бы, если бы раздался крик: «Смерть безобразию! Смерть болезни! Смерть старости!» Теоретически, конечно, есть что-то справедливое в этом требовании: разве не желательно, чтобы все люди были прекрасными, здоровыми, молодыми? Но, истребив всех не таковых, реформаторы получили бы разрушенное человечество.

Несомненно, в природе есть методы для достижения революционных целей — но долговременного действия. Это методы эволюции, органического развития. Поучиться у природы вообще нелишне, а особенно поучиться ее терпимости.

III

Аристократия (когда она была таковой) вносила в законодательство то, что она несла в себе: удовлетворение миром, гордое довольство, сознание своего величия и превосходства. Аристократия ставила в основу закона идеалы, ею уже достигнутые, то есть с доказанной их достижимостью. Отсюда религиозность старых законодательств. Бог, царь, лучшие из народа, народ — общество представлялось священной горой вроде Синая с вознесенным в вечность законом. Первая черта закона была неприкосновенность. Разве Моисееве законодательство подлежало пересмотру? Разве в самой мысли допускались тут реформы? Закон потому и назывался законом, что, подобно законам природы, он казался вечной формулой общества, установленной при его творении. Одно поколение за другим, не рассуждая и не заботясь, не критикуя, а поклоняясь в благоговении, входило — как соки дерева — в заранее сложившиеся направления жизни, в ствол, в сучья, ветви и веточки органического строения. Оттого не только аристократия, но и весь народ ощущал то же, что аристократия, — удовлетворенность и довольство действительностью. Аристократизм проникал собой толщи народные, как общий стиль здания, от вершины до фундамента. В каждом (хотя бы малейшем) деле доходить до совершенства, не бояться трудностей, а побеждать их, быть во всякой борьбе без страха и упрека — хотя бы в борьбе с куском железа, из которого делается подкова, — вот общий девиз народа-рыцаря, каким был каждый средневековый народ.

IV

Религия старается задержать человечество в молодом возрасте, свежем, мечтательном и блаженном, а наука старается его состарить. Религия — древо жизни, наука — древо познания добра и зла. Религия — связь с Богом, наука — связь с миром. Что такое вера, как не детское доверие? Что такое знание, как не сомнение? Сомнение до конца, ибо, пока мы не знаем таинственной сущности бытия, все наши знания лишь относительны. Религия благороднее науки, насколько доверчивость благороднее подозрительности. Не все ли равно, во что верить, — лишь бы душа имела перед собой яркую картину из своих лучших чувств. Человечеству нужен прекрасный или ужасный, но во всяком случае волнующий сон, переживая который можно бы искренно плакать, восхищаться, надеяться и любить. Религия — драма чувства, волшебная и пестротканая. Наука —

трагикомедия ума, блуждающего в девственном лесу. И все-таки они родственны, эти две стихии, как родственны мир и Бог. И все-таки они неразделимы, обе величественны, обе бесконечны.

V

Мне кажется, кроме сектантского движения, которое сводится к схоластике, к комментариям основного текста, пробивается к жизни новое великое движение веры. Я назвал бы его вечным откровением, ибо оно действует с первого проблеска мысли и даже ранее — с первого проблеска воли. Помимо книг и комментариев к ним в каждом из нас есть свет, более или менее яркий, по существу чудесный. Органы чувств — органы откровения, поскольку наши чувства точны. Зрение предостерегает нас от края пропасти. Слух предостерегает от хищного зверя. Обоняние и вкус — от яда. Разум, соединяющий работу названных гениев благодетелей тела, есть божество, предостерегающее о всех ошибках и преступлениях закона. Мне кажется, что это божество недостаточно признано, и будь иначе, мы имели бы хорошо освещенный путь жизни.

VI

1. Не делай страдания людям.

2. Делай удовольствие себе.

Эти слова я вырезал бы на карманных часах для сына. Первый закон нравственности слишком очевиден, и его всегда нужно вспоминать первым. Но и второй закон столь же важен, хотя стоит и на втором плане. Делать удовольствие себе, по-видимому, все хотят, но не все имеют мужество серьезно хотеть и настойчиво добиваться желаемого. Поглядите на мужчину, не умеющего занять интересную женщину разговором. Если он не глупец, то невежа, человек некультурный. Ухаживать не только за дамами, но вообще за людьми — долг, и вовсе не трудный, если к уменью ухаживать прибавить привычку к тому. Все понимают, что ухаживать за больными — долг, но ведь и все — больные, все нуждаются в том, чтобы опереться на дружественную руку, встретить поддержку в сочувственном взгляде, в учтивом слове. Драгоценнейшая сторона культуры — это когда люди сами, помимо вещей, делаются усовершенствованными людьми, более приятными на взгляд, на вкус, на осязание души, на слух ее, очень тонкий и обидчивый. Менее общеизвестно, что нравственный долг обязывает ухаживать и за самим собой столь же тщательно, как за дамой сердца. Кто-то сказал (или мог бы сказать), что всякий человек поставлен ангелом-хранителем самого себя: что такое разум наш, если не херувим, оберегающий рай тела от всякого греха? Но ухаживать за собой благородно умеют не многие. Большинство волочатся за собой, как за проституткой, развращают себя, льстят себе, как лакеи. Многие даже хамствуют перед собой, как лакеи, разбалованные ленью господ. Из-за лени и равнодушия к себе многие оставляют себя беспомощными. Из скупости и невежества многие лишают себя счастья просвещенной и светлой жизни. Из цинизма многие надоедают себе грубым амикошонством со своей душой. Непривычка внимательно относиться к себе, небрежность и как бы даже презрение к себе ведут к такой заброшенности, что человек готов бежать из жизни, пустить хоть пулю в лоб. Если не все самоубийства, то значительная их доля объясняется непривычкой ухаживать за собою. Этим же, а вовсе не отсутствием таланта объясняется жалкое неудачничество большинства.

VII

История есть борьба двух начал — аристократии и демократии. Средние века представляли развитие первого начала, новая история — второго. Мы вошли в век окончательного разложения старой знати и к торжеству широких народных масс. Аристократическое начало кое-где еще борется за свое существование, обновляется притоком натурального аристократизма, подбором новых пород — но третье сословие растворяется в четвертом и вместе с ним становится добычей пятого. Всякого рода «кратии», от аристократии до плутократии, в конце концов будут взяты с бою охлократией. Тощие фараоновы коровы непременно съедят жирных.

В чем же коренная сущность простонародья и в чем его отличие от высших классов? Как в химии почти не встречается чистых элементов, а лишь кислоты и щелочи, так и в природе общества: нет аристократии и демократии в чистых их формациях, но можно выделить оба начала особым анализом. Мне кажется, названный вопрос уясняет основные законы биологии. Возьмите начало жизни и конец ее — живую протоплазму и живое организованное существо, человека. Протоплазма почти не расчленена. Это сумма клеток одноформенных и с одинаковыми функциями. Тут достигнуто полное равенство, братство и, возможно, полная свобода. Все клетки служат зачаточными органами всех функций: клетка-демократ обладает тем же зачаточным движением и осязанием, как все остальные, той же способностью усвоения и роста. Полноправие достигнуто поразительное. Тут каждый как все, все как каждый. Но зато и общая жизнь слизняка, и жизнь отдельной клеточки до чрезвычайности мизерна. Осязание у всех одинаково, но ни у кого не выходит из пределов первичного ощущения. Ни у кого не развивается оно в зрение, в слух, в обоняние, в то высшее сознание, которое мы зовем разумом. Демократия в чистом виде — это слизняк, царство протистов Геккеля, из которых развилась жизнь растений. Если жизнь развилась в сложные формы, расцвела красотой и счастьем, то благодаря лишь могущественному, вложенному в природу началу аристократизма. В чем оно?

Оно в том, чтобы от равенства переходить к неравенству, от общего к специальному, от безразличного к строго определенному. Аристократизм есть законченность. В этом его величие и смертный приговор.

VIII

Истинный прогресс общества возможен лишь тогда, когда действует отбор лучших. Нужно, чтобы в каждой великой области труда жизнь выдвигала на первые места наиболее способных. Нужно, чтобы в священники шли люди наиболее религиозные, в офицеры — наиболее мужественные и склонные к войне, в администраторы — наиболее властные, в земледельцы — наиболее склонные к сельской жизни и т. д. Пока действует этот основной распределяющий инстинкт — инстинкт аристократический, инстинкт неравенства, — общество по всем направлениям прогрессирует, накапливает энергию, знание, капитал материальный и духовный. У нас, к сожалению, как во всем христианском свете (в разной степени) этот естественный отбор чрезвычайно спутан и искажен. Искажен он главным образом безумной идеей равенства и общедоступности всего для всех. Теперь для всякой профессии считается достаточным лишь желание и некоторый общеобразовательный ценз. Хотя этот ценз уже в силу своей общеобразовательности решительно ничего не говорит о призвании, о естественной приспособленности юноши к данной профессии, но он часто решает судьбу человека. Общеобразовательный ценз — это дверь, открытая для всех карьер: предполагается, что сама жизнь покажет, годится ли данный человек к избираемой карьере или нет. Жизнь, конечно, и показывает это, но, к сожалению, слишком поздно. Человек долгие годы учится своей специальности, не задавая вопроса, призван ли он к ней. С таким методом так же трудно угадать свое призвание, как случайную карту, вынутую из колоды. Помешанные на идее равенства в подавляющем большинстве не угадывают своего жизненного козыря, и вот почему талантливая раса дает такое страшное количество бездарных людей. На самом деле это не бездарность, а просто неудачничество в чужом призвании. Догадайся иной священник, что по натуре своей он купец, или иной купец, что по натуре своей он техник, — мы имели бы сразу два таланта вместо двух бездарностей.

IX

После жизни самое интересное в природе — смерть. Именно она вносит в безбрежный океан счастья бури и крушения. Именно смерть придает жизни ужасающий интерес трагедии. Бессмертные боги вели на Олимпе, если сказать правду, весьма буржуазное и малоосмысленное существование. Не будь под ними злосчастного рода людского, волнуемого страхом смерти, и не составляй человечество вечной игрушки богов — именно в силу смертного страха, — «блаженные» небожители, пожалуй, повесились бы с тоски. Впрочем, у них был особый секрет счастья — вечная молодость, и даже более чем молодость — вечная во всем невинность при постоянном ее нарушении. Я думаю, что истинное название такой невинности — здоровье.

Вот благородная религия, которую испробовать я желал бы для какого-нибудь талантливого народа. Основы ее заложены во всех культах, но слишком скрыто. Что такое скрупулезная в отношении омовения и пищи чистота в древнееврейском и отчасти магометанском культе, как не забота о здоровье? Что такое мистическая «чистота» религии Зороастра? Что такое воздержание у буддистов и христианский пост, как не забота о здоровье же? Помните трогательные слова апостола, где он говорит, что с принятием Христа мы воплотили в себя иную, благородную природу и не можем члены своего тела посвящать низким порокам? Древние язычники полагали, что только в здоровом теле живет здоровая душа. Этот естественный — и в силу того гениальный — взгляд перешел в христианство как догмат. Что такое обуздание плоти, как не приведение ее в норму? Цветущее здоровье есть физическая святость, и она сродни душевной. Надо бояться болезней, как преступлений, и преступления лечить, как болезни.

11 марта


[СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]