Государственно-церковное дело в Государственном Совете


[ — <a href=’/rukovodyashhie-idei-russkoj-zhizni’>Рукoвoдящиe идeи рyccкoй жизни — НАЦИОНАЛЬНАЯ РЕФОРМАГОСПОДСТВУЮЩЕЕ ПОЛОЖЕНИЕ РУССКОЙ ЦЕРКВИ]
[ПРЕДЫДУЩАЯ СТРАНИЦА.] [СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]


В первые моменты законодательного «обновления» России, начатого под непосредственными впечатлениями смутного времени и под аккомпанемент революционных криков поистине бесноватых Дум первых двух созывов, в первую же голову были выдвинуты законопроекты, касающиеся вопросов вероисповедных и государственно-церковных. С тех пор они претерпели довольно много мелких изменений, а часть их взята для нового пересмотра, но общий дух реформы, тогда заложенный, остается до сих пор таким же, каким явился на свет. Это, быть может, тяжелейшее наследство, принятое нынешним министерством от предшественников, — к сожалению, без своевременного глубокого пересмотра.

Общий дух этого законодательства ведет к подрыву союза Церкви и государства, чем в самой основе подрывается историческая идея нашей государственности.

Мы много раз указывали на коренные недостатки этих законопроектов и на необходимость положить предел дальнейшему подрыву, производимому их применением. Но доселе ничто в государственной сфере не давало надежды на спасение России от роковых последствий непонимания истинного смысла государственно-церковного союза. Государственная Дума не захотела поддержать даже частичных улучшений, которые правительство начало, наконец, привносить в реформу вероисповедных отношений. В Думе и в печати не давали хода никаким улучшениям, постоянно указывая будто бы на Волю Государя Императора, на которую те же самые люди не обращают никакого внимания, когда они предпочитают осуществление директив революции. Указ 17 апреля в тенденциозных руках был постоянно превращаем в щит против всяких стараний предохранить государство от разрыва с Церковью.

Но вот наконец дело поступило в Государственный Совет, и мы, уже отвыкшие видеть в русских делах какие-либо отзвуки былой русской государственной практичности, с величайшим удивлением слышим смелое и твердое заявление о праве на существование наших вековых государственно-церковных отношений. Конечно, и в Государственном Совете мы не обходимся без разрушающей рыхлости фальшивого либерализма. Кто знает? Быть может, она и здесь окажется охватившей большинство умов. Но, во всяком случае, Государственный Совет проявил также присутствие и таких элементов, которыми государства мира не разрушаются, а деятельно строятся.

Комиссия Государственного Совета не постеснялась переделать законопроект о старообрядческих общинах настолько радикально, что вызвала обычные крики о противоречии своих поправок с Указом 17 апреля. Но на этот раз уловка оказалась бессильной, и мы впервые услышали твердое слово истинно законодательного разума, принадлежащее самому председателю Государственного Совета:

«Здесь, — между прочим заявил он, — возник вопрос, можно ли изменять Указ 17 апреля 1905 года и 17 октября 1906 года. Прения по этому предмету представляются совершенно праздными, потому что кто знаком с учреждением Государственного Совета и учреждением Государственной Думы, тот должен знать, что законодательные собрания имеют право издавать новые законы, изменять и отменять прежние, и стало быть, никакого сомнения по вопросу о возможности изменения того или другого указа существовать не может».

Это заявление, несмотря на совершенную очевидность выраженной в нем мысли, составляет необычайную новость для нашего законодательства последних лет. Политическое криводушие, старающееся вести Россию по пути дальнейшего развала исторической государственности, постоянно прикрывается таким будто бы необычайным благоговением к Высочайшей Воле, что малейшее отступление от Указа 17 апреля 1905 года и 17 октября 1906 года клеймилось как незаконное и недопустимое. На этих указах дозволялось только производить надстройки, долженствующие мало-помалу ликвидировать те самые устои, во имя которых объявлялись неизменяемыми Указы 1905 и 1906 годов.

Вот этот-то палладиум российского развала и вырван Государственным Советом из рук политического злоупотребления. Это ясное и точное указание действительной степени силы указов составляет заслугу М.Г. Акимова как юриста и государственного человека.

Та же высота и зрелость государственной мысли ярко проявились в речи докладчика комиссии, статс-секретаря П.Н. Дурново. Указывая обязательность сохранения существующего положения Православной Церкви, союз с которой составляет основу русской государственности, он объяснил, что комиссия (в большинстве своем) никак не могла согласиться ни с проектом Государственной Думы, ни с проектом Министерства внутренних дел, изданным в порядке 87 статьи. С той же смелостью и логикой он заявил, что нельзя лишать государство обдуманных законов только потому, что мы встречаем препятствие со стороны какого-либо fait accompli [154].

«Если бы по 87 статье Основных законов был издан закон, явно по нашему разумению вредный и вовсе не обдуманный, то невзирая ни на какую давность мы должны его отклонить, дабы прекратить распространение зла, которое неизбежно производит всякий необдуманно пущенный в народную жизнь легкомысленный закон. Для меня, — сказал докладчик, — мало понятны причины спешного издания столь сложного закона, тем более, что ожидавшиеся благоприятные от него последствия могли наступить лишь много времени спустя».

Основная мысль, руководившая, по разъяснению докладчика, большинством комиссии, сводится к тому, что «в России нельзя отделять государство от Православной Церкви, господствующей и первенствующей. Господство Православной Церкви определяется вовсе не тем (как это говорится в объяснениях законопроекта), что Государь Всероссийский исповедует Православие и что на содержание ее отпускаются казенные деньги. Государь Император исповедует православную веру потому, что в ней с древних времен живут духовное сознание и духовные идеалы Русского народа. Всякие другие исповедания в России могут быть только терпимы, но они не имеют права чем-либо посягать на установленные права и преимущества нашей древней Православной Церкви. Нельзя равнодушно и безразлично взирать на вероучения, отпавшие от Православия (каковы именуемые „старообрядцы“). Такие вероучения не могут относиться к Православию иначе как недружелюбно и враждебно. Закон должен поставить точные условия и границы деятельности таких союзов, которым не может быть дана полная свобода. Нельзя скрываться за ширмой неопределенных выражений. Необходимо говорить открыто и ничем не стесняясь».

И затем, изложив необходимые ограничительные меры, привносимые комиссией в закон о старообрядцах, докладчик заключил твердой формулой:

«Охраняя единство Русского государства, было бы безумно ослаблять силу его священной Православной Церкви».

Можно сказать, что комиссия, председательствуемая статс-секретарем П.Н. Дурново, впервые после нескольких лет забвения напомнила нашему государству, что такое значит быть в союзе с Церковью и что это в России составляет не право, а обязанность государства. Эта мысль с забытой у нас смелостью и яркостью была развита членом Государственного Совета высокопреосвященным Николаем (Зиоровым), архиепископом Варшавским. Он напомнил современному государству его исторические обязанности и те нарушения прав Церкви, которые ныне производятся.

«Первое правонарушение, — сказал он, — отмена определений Великого Собора 1666 года, осудившего Никона, и второе — Собора 1667 года, осудившего раскольников, признавшего их мятежниками, раздорниками и непослушниками святой Церкви. Согласно правилу I св. Василия Великого, это постановление Собора, вынесенное сонмом духовенства с участием вселенских патриархов, должно существовать и впредь. Теперь же государство отменяет это правило, находя его оскорбительным для раскольников, переименовывает последних в старообрядчество. Этим государство произносит суд над Великим Собором, отменяет его определения, признает деяния Великого Собора неправильными и незаконными, оправдывает тех, кто признаны мятежниками, революционерами Церкви. Государство берет под свое покровительство врагов Церкви, революционеров Церкви, осуждает саму Церковь. Раскольники телеграммы посылали, а мы плакали. Они радовались и смеялись над нами, а мы не знаем, как объяснить православным христианам, как все это случилось. Представьте себе, если бы Св. Синод распубликовал пастырское послание о том, что наказывать гражданских государственных, политических революционеров — оскорбительно и жестоко, что они имеют право высказывать свои мысли и убеждения и увлекать других, а потому их не следует преследовать. Что сказал бы товарищ министра внутренних дел Курлов? Он сказал бы: „Святые отцы, в здравом ли вы уме?“ Министр внутренних дел [155] в своей объяснительной записке говорил, что раскол и Православие не имеют никакой разницы, что это одно и то же, разница только в обрядах… Ныне, признавая раскольничью иерархию в сущем сане благодати, отнимают половину прав у Православной Церкви. Уже теперь к раскольникам подходят под благословение чиновники. И вот вам крестный ход: самозванцы-мужики напялили не себя то же, что и православная иерархия. Ведь это скандал, страшный соблазн. Представьте себе, что сказал бы министр финансов, если бы к нему явился секретарь и сказал: „Владимир Николаевич [156], вот министр внутренних дел, Дума и Государственный Совет решили: пусть и фальшивые бумаги и монеты ходят как настоящие“. Он бы сказал: „В здравом ли они уме, ведь это разорение государства!“ Не то же ли и здесь? Государство благословляет и разрешает фальшивую благодать! Что сказал бы военный министр, если бы ему доложили, что какие-то мужики понадевали генеральские и полковничьи мундиры с лентами и звездами и в них ходят. Он бы приказал, конечно, их арестовать. Военные честь мундира считают своего рода культом. Но здесь — побольше мундира, здесь — сакраментальная вещь, освящаемое Церковью облачение. И вот теперь мужики-самозванцы ходят в наших митрах, Высочайше пожалованных нам крестах, именуют себя священниками. Попустительство этому оскорбляет Православную Церковь и обесценивает священные вещи до рыночных тряпок…»

Вот какие речи довелось услышать, наконец, России из Государственного Совета. Конечно, неприятно их слышать тому сонму реформаторов, которые позабыли, что такое союз, позабыли, что союз не состоит в прислужничестве Церкви и не за деньги покупается, а требует от государства такого же исполнения обязанностей перед Церковью, как у Церкви перед государством, и что только при нравственном подчинении государства закону Божию, Церковью изъясняемому, может быть свят союз Церкви с государством.

Услышит ли современное государство эти мужественные голоса глубокого понимания государственного строения, или заглохнут они в рыхлой тине либеральной бессознательности, — во всяком случае, всякий сознательный православный человек должен засвидетельствовать достойному и мужественному архипастырю глубочайшее уважение и благодарность за то, что в решительный момент он не уклонился «в словеса лукавствия», но явился право правящим слово истины Божией. Глубокую отраду возбуждает и то, что оказались у нас государственные люди в Государственном Совете и вспомнили они, что такое государственная точка зрения на церковные отношения. Что из этого выйдет? Покажет недалекое будущее; но честь и слава тем, кто показал себя достойным сыном великих дедов, строителей великого государства.


[СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]