Достоевский, Ницше, Сверхчеловек

Если не подавлять личного беса, то он постепенно заполняет всё существо человека. В юном возрасте невоспитанный человек отдается бесам, порой, в силу неопытности и отсутствия достойных учителей. В старости бесовщина охватывает тех, кто за всю жизнь не нашел себе опоры в Боге, не принял своего ангела-хранителя – он становится домашним тираном и брюзгой. Также и в большой политике – слишком раннее восхождение к вершинам власти дает незрелой личности свободу произвола, к которому его подталкивает личный бес.

Всеобщий для коллективного бессознательного архетип Тени внешне почти не меняет человека, но, все больше поглощая его, проступает в каких-то угадываемых внимательным глазом ужимках. Постаревший политик, не прошедший школы жизни – борьбы с личными бесами, с годами не мудреет, а глупеет (хотя может думать о себе иначе) и отдается руководству личного беса, путая легкость своих решений с гениальностью.

«Подпольный человек» Достоевского – это начало пути самых ужасных преступников. Вместо взывания из глубин своего порока к Богу, он находит наслаждение в низости и возносит свои страдания и угрызения совести до мерзостного, мазохистского упоения ими, оправдывая своей душевной болью всё, что угодно. Взобравшись по карьерной лестница или будучи случайно занесенными на вершины власти такие люди становятся крайне опасными, поскольку мелко мстят всему человечеству за свое ничтожество, которое теперь воспринимается как обратная сторона величия – «выходца из низов». Неслучайно выдающие себя за православных высшие чиновники осеняют себя крестным знамением, не дотягиваясь рукой до левого плеча – просто не могут! Таким ленивцам иногда советуют во время крестного знамения помнить, что надо смахнуть беса с левого плеча.

Достоевский сетовал, что его «подпольный человек» после цензурной правки оказался совсем уж слепым – вымараны были строки, в которых его герой пытается обращаться к Христу. Христианство в этих порочных натурах не задерживается, в конце концов, становясь внешним ритуалом без всякого духовного содержания, или же просто изгоняется из души, прельщенной бесами. В политике православное мировоззрение – это не просто средство сохранить свою душу в чистоте, а вполне внятная конструкция Царства Божиего, которое «яко на небеси, и на земли». Если политик не понимает, что его задача – отразить Царство Божие в земных делах, то он к православию не имеет никакого отношения. Или же ему общественное служение категорически противопоказано – оно отдаляет его от Бога.

Достоевский видел глубины тайных пороков, изводящих беспокойные души «униженных и оскорбленных», где вызревало то, что потом превратилось в «классовую мораль» — то есть, в оправдание безнравственности. Порой он фантастически точно угадывает слово, которое потом входит в оборот как признак времени. Прослушав информацию из какой-то «желтой» газетенки об истязании ребенка Алеша Карамазов отвечает на вопрос брата, что нужно сделать с виновниками — расстрелять! Здесь бы и понять, что это не позитивный герой – «ай да святоша!». И Достоевский видел в подобном типе глубоко запрятанный порок, который когда-нибудь взорвется и – «Алеша убьет Царя». А словечко «расстрелять» стало лозунгом целой эпохи – революции и террора.

Достоевский не видел выхода для искалеченных своей низостью натур. Выход только во Христе, а без Бога – всё позволено! Но что делать в расхристанной стране, которую надо спасти от распада и сберечь народ, который еще может пригодиться Богу? Самоспасаться, как предлагают некоторые неофиты? Это противоречит догмату: «Иже бо аще хощет душу свою спасти, погубит ю: и иже аще погубит душу свою мене ради, обрящет ю» (От Матфея 16:25). Любование собой даже при том, что несешь крест свой, – это и есть погубление души под видом спасения. Бесы тоже веруют и трепещут (Иак.2:19) – сама по себе вера не сближает с Богом. Как и душеспасение в качестве частной цели. «Отвергнись себя» — говорит Христос. Что в особенности важно помнить политику, чтобы не стать игрушкой в руках бесов. «Бог гордым противится» (Иак.4:6). Ницшевский Заратустра: «Чтобы видеть многое, надо научиться не смотреть на себя». Что соответствует архетипу Отца и Мудреца – самоотречение, которое нужно найти в себе самом; возвыситься над тем, что ты есть как земная плоть. «Кто хочет быть большим между вами, да будет вам слугою», тот Богу не раб, а сын и наследник (Послание апостола Павла к Галатам 4:7).

«Подпольный человек» — это человек книги. Он говорит по книге и боится отступиться в живое творчество, о котором он не имеет никакого представления. Книжный политик не может понять, что ему делать с властью, если никогда не пробовал ее на вкус там, где нужен был конкретный результат. Достоевский не нашел выхода из фарисейских мук «маленького человека» — и тем показал тупик «маленьких людей» превращающих свою мелкость в ничтожность возглавляемых ими держав, прежде считавшихся великими. Мелочность правителей поставила их на грань гибели.

Ницше понял Достоевского и искал выход из состояния общества, в котором «Бог умер» — не общих рекомендаций и не увещеваний мелких людей стать крупными. Он искал и нашел идею самосохранения – монархическую и аристократическую, идею Сверхчеловека. Только Сверхчеловек может создать сверхдержаву – не угрожающую смертью и социальным хаосом всему человечеству, а закладывающему новую эпоху и продолжающему начавшую клониться к закату цивилизацию. Органичность иерархии и ранга – вот, в сущности, что такое идея Сверхчеловека. Люди неравны, и идея равенства – всегда гибельна.

Сверхчеловек говорит себе: «Не убоюсь зла, ибо Ты со мной». Он не пасует ни перед внешними силами зла, ни перед личными бесами, и только тогда он – спаситель народов. Нет, Раскольников не сверхчеловек в смысле Ницше. Достоевский показывает, сколь он жалок в своем «тварь я дрожащая или право имею». Сверхчеловек такого вопроса не знает и не задает его себе. Из «твари дрожащей» рождается «право имею» — произвол ничтожества. Только на каторге, приближаясь к искуплению, Раскольников видит сон со сценами гибели человечества от моровой язвы: «Спастись во всем мире могли только несколько человек, это были чистые и избранные, предназначенные начать новый род людей и новую жизнь, обновить и очистить землю, но никто и нигде не видал этих людей, никто не слыхал их слова и голоса». Здесь – трагедия, которая подстерегает Сверхчеловека. Он может быть не узнан и не услышан. (Ницше: «среди людей будешь ты всегда диким и чужим», «Ты, отчизна моя, одиночество!») Но он – заведомо спасется, а если его узнают и услышат, то спасутся многие. И, возможно, история продолжится, цивилизация продлится – до последних времен.

Воля к власти не занимается расчетами карьеры, не изводит себя комплексами – это не черты Сверхчеловека. Полнота жизненных сил, когда единение с Богом естественно и необременительно («бремя Мое легко», Мф. 11:29). Эта естественность не дается натурам, «выходцам из низом», не преодолевшим свою низость.

Оставьте комментарий