Деньги – не товар

Торговля деньгами — столетиями была делом постыдным и мелким. Меняла никогда не мог разбогатеть так, как богатели на войне, торговле и производстве.

Ветхий Завет прямо запрещает торговлю деньгами в рамках общины, но позволяет получать лихву с чужака. Христиане следовали этому строгому правилу, но «верхи» (короли и высшее дворянство) нашли способ пускать деньги в оборот через посредников – иудеев, которых в христианских государствах никто не считал братьями, и они сами никаких братских отношений с христианами не заводили. Тем не менее, торговля деньгами не могла создать большие состояния, поскольку денежный капитал всегда нивелировался сословными привилегиями и обнулялся войнами, разбоями, грабежами и погромами. Только промышленная революция, а затем индустриализация открыла для ростовщиков путь к бесконечному обогащению: деньги как универсальный товар обнаружили такие свойства, которые делали торговлю деньгами гораздо выгоднее любого производства и любой торговли товарами. Но первоначально банки создавались крупными концернами или объединениями промышленников – из принципа: сегодня ты займешь мне, а завтра я тебе. Пока денежная торговля не обособилась: выгоднее было бросить всякое производство и заняться чистой арифметикой. Что открывало широчайшие возможности для обмана (о чем можно прочитать в романе Эмиля Золя «Деньги»).

Чем быстрее производятся денежные транзакции, тем более выгодна становится торговля деньгами в сравнении с торговлей товарами. Это знаменитый марксистский переход от процесса «товар-деньги-товар» к процессу «деньги-деньги-деньги». Но современникам Маркса не приходило в голову, до какой степени может ускориться процесс торговли деньгами, и как в этом процессе разрастутся денежные суррогаты, которые всосут в себя практически всю прибыль, которую способен дать производственный процесс. Если это изъятие прибыли из области производства с помощью арифметики поначалу подстегивало поиск снижения затрат и новых технологий, то по исчерпании научно-технического прогресса (к концу ХХ века), денежные операции становятся могильщиками экономики. Только там, где сверхприбыли, там и деньги: нужно присвоить всю прибыль от технических новшеств, всю прибыль от торговли оружием, наркотиками и энергоносителями. Туда несут свои деньги инвесторы, а сливки снимает финансовая система, стратегические элементы которой миниатюризируется до размеров письменного стола. Настольный компьютер при поддержке десятка программистов, подключающихся к настройкам и модернизации от случая к случаю, заменяет целый банк. При высокой скорости трансграничного оборота валюты и массе уловок, которыми контроль за такими операциями со стороны государств перестает действовать, финансы образуют собственную среду конкуренции и политики, оттесняя в сторону традиционную экономику и государства как суверенные политические единицы. Промышленность с торговлей, а также политические институты превращаются в картонные фасады, которые лишь скрывают истинное положение дел.

Возможно, гибель суверенных наций (а с ними и культур и в целом цивилизации) кому-то покажется просто велением времени. Мир меняется – и все тут. И здесь можно было бы развести руками, если бы не разделение человечества на два мира – мира неограниченных возможностей и приватизированных арифметических действий и мира рабов, которым создается иллюзия человеческого существования в полностью оцифрованном мире, где уже нет места личному пространству, а с ним и творчеству, и совести. Все это происходит в результате трансформации принципов ростовщичества в главное содержание деятельности человека (того, кому оставлен такой статус): «брату в рост не давай, а чужаку давай». Если раньше этот принцип имел религиозное содержание (речь шла о братской общине единой веры), то теперь он стал основой для формирования скрытых от глаз сект, внутри которых в отношении остального мира сформирован принцип: «не братья вы мне». Тот же принцип действует и в отношении государственных институтов, где волей исторических случайностей и сознательных кадровых решений образовался еще один товар – чиновники, которые стимулируются к деятельности не долгом и честью, не общественным благом, а пухлыми конвертами с деньгами. Даже воевать теперь нет смысла – можно купить целую армию (как купили генералов Саддама Хусейна).
У государственный мужей еще есть шанс выйти из-под пресса денежной массы, которая постепенно придавливает чиновника к «среднему классу» и вместе с этим классом забивает в социальные «низы», где тоже есть свои отношения грабитель-ограбленный, но уровень этих отношений в сравнении с масштабами торговли деньгами просто смехотворен. Шанс дает ответ на притязания финансистов: « — Все куплю, — сказало злато. – Все возьму, — сказал булат».

Быстрое индустриальное развитие всегда связано с крахом финансовых институтов, когда вперед выходят управленцы и инженеры, которые ставят и решают задачи производственного развития. Войны и революции сбрасывают бухгалтерскую паутину, которой зарастают производственные отношения. Без этого не может быть никакой мобилизации, а без мобилизации – никакой победы. Европа пала на колени перед Гитлером, потому что в его экономической системе банки были подчинены промышленным концернам, а те – политикам. В остальной же Европе финансовая плесень поразила не только государственные институты, но и национальный менталитет. И только в СССР мобилизация оказалась успешной: здесь бюрократия и бухгалтерия уже провели свою деструктивную работу, а пропаганда подменила реальные достижения агитками (отсюда и чудовищные потери первых двух лет войны), но здесь денежные отношения были далеки от той стадии, когда их нельзя просто отбросить. Стремительность послевоенного восстановления (не только в СССР, но и в Европе в целом) объясняется тем, что финансовые институты были разрушены. Но как только они восстановились, стагнация не заставила себя долго ждать.

Сегодня в России свободно действуют «государства в государстве» — фактически банковская система (или даже каждый банк в отдельности) является сувереном, которому никакие законы, никакие государственные решения – не указ. Этот внутренний мир обособлен принципом: «не братья вы мне». Ростовщик забирает у общества столько, сколько захочет. Может забрать все, а может оставить немного – чтобы жизнь еще теплилась. Государство для этих сект, успешно взаимодействующих между собой, не обращая внимания на границы, — просто декорация. Пока она есть, можно без труда сохранять свою конфиденциальность и имитировать некое единство граждан – будто бы «братьев», среди которых не может быть вот такого тотального предательства, которое использует изощренные и остающиеся в тайне инструменты грабежа. Все, кроме тех, кто управляет деньгами, становятся марионетками или статистами в театре абсурда, который заменил прогресс во всех областях. Традиционные институты государства и экономики находятся где-то в начале или середине XX века и не могут конкурировать с цифровыми технологиями ХХI века.

Рядом с банками выросла целая «индустрия» мошенничества, от которой страдают ежегодно миллионы граждан. Принцип «не друг ты мне» исключает какую-либо заботу банков о том, чтобы пресечь этот преступный бизнес и элементарной «защитой от дурака» блокировать переводы и снятия крупных сумм дезинформированным владельцем счета. В особенности это касается кредитных счетов, деньги на которых принадлежат банку. Они просто предполагают мошенничество: банк получает прибыль только по прошествии длительного периода, когда клиент не смог вернуть деньги вовремя. А это происходит зачастую не по воле клиента, а потому что, используя банковские технологии, мошенники ограбили его.

Стремительное развитие промышленности, реиндустриализация России возможна только путем полной национализации всей финансовой системы. Как только банки будут заменены единой государственной бухгалтерией, как только бухгалтеры будут подчинены промышленникам (и торговцам), а те – политикам, для развития страны наступит золотой век. Весь прибавочный продукт вернется в производство, а богатство в течение короткого времени более равномерно распределится между гражданами. (Конечно, желательно аннулировать все денежные состояния – заменить наличные купюры и монеты и обнулить безналичные счета, но можно обойтись и без этого, потому что возвращение деньгам их изначальной функции товарного обмена и учета сделает прежние денежные накопления бессмысленными – их надо будет «спасать» путем немедленного вложения в реальную экономику.)

Совершенно бессмысленно для развития экономики существование биржи. Ключевые биржевые котировки не имеют никакой связи с состоянием рынка и определяются непублично. Нефть, золото, валюта – все текущие колебания и фундаментальные ценовые сдвиги не зависят от спроса и предложения.
Деньги – не товар, ими нельзя торговать. Торгующий деньгами – преступник. Что не означает невозможность кредита. Надо лишь понять, что процент по кредиту покрывает не стоимость денег, а стоимость времени, которая не может быть разной для разных случаев и субъектов. Ставка по кредиту внутри суверенного государства может быть только одна, и устанавливаться сувереном (как сегодня волевым путем ЦБ устанавливает ставку рефинансирования). Это даст промышленности дешевый кредит и не ограничит экономические субъекты в том, чтобы одалживать свободные деньги тому, кому они нужны в данный момент.
Для одного государства вполне достаточного одного банка, который является государственной бухгалтерией, статистическим бюро и кредитным учреждением одновременно. При этом банк не может быть независимым учреждением (как сегодня ЦБ), а должен действовать при Госплане, который заменяет министерство экономического развития и министерство финансов. Все манипуляции с финансами (а также товаропроводящие сети) должны служить производству товаров и услуг, а не прибыли финансистов (или торговых сетей).