Десантура-1942. В ледяном аду. Алексей Ивакин

Главная Форумы Русская нация Русская идентичность — культура Русская литература Десантура-1942. В ледяном аду. Алексей Ивакин

Просмотр 10 сообщений - с 11 по 20 (из 46 всего)
  • Автор
    Сообщения
  • #2140668
    Helga X.
    Участник

    10.

    — Да… Тот налет был полной для нас неожиданностью, господин подполковник.
    — На то мы и десантники, господин обер-лейтенант.
    — Аэродром был практически разгромлен. Но мы его восстановили.
    — Я знаю.
    — Хотите откушать? — как-то по старорежимному спросил фон Вальдерзее.
    — Хочу. Но не буду, — поморщился Тарасов.
    — Почему? — удивился немец.
    — Если я еще что-нибудь съем, то могу умереть от желудочных колик. После двухмесячного голодания…
    — А чаю?
    — От чая не откажусь.
    Пока дежурный по штабу суетился с чаем — сволочи где-то стащили серебрянные подстаканники, у не из Германии же их привезли? — фон Вальдерзее снова завел этот ничего не значащий для войны разговор.
    — Все-таки я считаю, что вы железные люди, — вздохнул он.
    — Почему? — удивился Тарасов, краем глаза наблюдая за суетящимся денщиком.
    — Вы забыли обо всем на свете, готовились к неизбежной и, надо сказать, бесполезной смерти, и все-таки, воевали. И как воевали!
    Тарасову это польстило. Признание заслуг — пусть и врагом, а может быть, тем более врагом? — всегда приятно. Но он не показал вида.
    — Почему же мы готовились к смерти… Вовсе нет. Вы не правы, господин обер-лейтенант. Мы готовились к победе. И о жизни мы не забывали. Нельзя идти на войну , забыв обо всем на свете.
    — Не совсем вас понимаю…
    — Все очень просто. Например, во время выполнения бригадой боевого задания, мы сыграли свадьбу.
    — Что??? — фон Вальдерзее аж привстал.
    — А что? — удивился Тарасов.
    — Свадьбу? Это как? Кого? С кем? — в сознании немца не укладывалось то, что на войне можно играть свадьбы. И еще не укладывалось, что Тарасов так спокойно об этом говорит.
    — А что такого-то? Жизнь, она и на войне — жизнь! А женился у нас один лейтенант на переводчице второго батальона.
    — С вами что, женщины были?
    — Девушки, господин обер-лейтенант. Девушки… Десантницы…

    **

    -Товарищ подполковник, а товарищ подполковник! — Тарасова старательно тряс за плечо адъютант.
    -Немцы? — подскочил Тарасов.
    -Да не! — отшатнулся младший лейтенант Михайлов. Его и так-то качало на ветру — тощего, черного, грязного — а тут еще и испугался звериного оскала комбрига.
    -Штаб? Связь? Что случилось? Самолеты?
    -Товарищ подполковник… Тут до вас Кузнечик… В смысле, лейтенант Кузнецов… С невестой…
    -Даниил… Ты об пень брякнулся? Какая в едрену матерь невеста? — Тарасов старательно протер покрасневшие со сна глаза.
    -Ну, товарищ подполковник… Я-то тут причем… — виновато извиняясь, шагнул назад адъютант. — Они сами…
    -Ни черта не понимаю… — Тарасов встал с лежанки под разлапистой елью. Встал с трудом… Сон в промозглой жиже не способствовал нормальному отдыху. Даже и не встал… Выполз…
    Перед ним стоял в изгвазданном — когда-то белом — полушубке бывший командир взвода, а сейчас уже и батальона, лейтенант Алексей Кузнецов.
    Кузнечиком его прозвали за невероятную схожесть фамилии и телосложения. Тощий, длиннорукий и большеногий. И все время шмыгающий носом.
    Кличка прижилась. Даже в штабе на совещаниях, порой, прорывалось…
    Из-за плеча лейтенанта выглядывала девчонка.
    Тарасов нагнулся. Взял горсть чернеющего снега. Протер им с силой лицо. Распрямился. Утерся рукавом кожанки. Только после этого разглядел, что за Кузнечиком осторожно прячется переводчица, младший сержант Ларинина. Маленького ростика, с грязными, неровно обкусанными ногтями. Серенькая такая мышка с сияющими глазами. И почти пушкинской фамилией…
    -Что хотели? — сердито спросил Тарасов. — Языка, что ли достали?
    -Не совсем… То есть совсем нет… Товарищ подполковник… — зачем-то снял извазюканную грязью ушанку Кузнецов.
    -Полгода как подполковник! — рявкнул злой от хронического недосыпания Тарасов. — Что случилось?
    Кузнецов совсем оробел:
    -Да ничего не случилось…
    -Твою ж мать… — Тарасова опять пошатнуло… — Зачем пришли тогда?
    -Жениться хотим! — пискнула из-за спины лейтенанта переводчица.
    -Что???? — Тарасов едва не упал. То ли от неожиданности, то ли от слабости… Но схватился за еловую лапу и устоял.
    -Жениться хотим… — почти прошептал совсем стушевавшийся лейтенант.
    -Любовь у нас, товарищ подполковник! — почти крикнула Ларинина.
    -Да понял я… — Тарасов, наверное, в первый раз растерялся за весь поход. — Что кричать-то…
    Но собрался быстро. И сразу заорал на влюбленных:
    -Совсем обалдели? Шутки решили пошутить? Какая, к чертовой матери, женитьба? Вы где, придурки, находитесь? Это война, если вы еще не поняли! Еще и беременная, небось? — заорал Тарасов на переводчицу. — Зов плоти, значит! Я вам покажу, зов плоти, епметь!
    -Товарищ подполковник… Не надо матом… — Кузнечик неожиданно покраснел лицом и сделал шаг вперед, закрывая Таню собой…
    А она вдруг заплакала.
    И эти слезы вдруг…
    Тарасов словно натолкнулся на какую-то невидимую никому, кроме него, стену. И имя это стене было… Надя… Он вдруг увидел, что эти совсем еще юные — Господи! Ей восемнадцать, ему девятнадцать!!! — любят друг друга. Она только и умела, как переводить испуганную речь пленных, он только и умел командовать такими же мальчишками-головорезами. Сердце защемило…
    А вслух комбриг сказал:
    -Ничего не понимаю! Объясните, лейтенант Кузнецов!
    Тот совершенно по граждански пожал плечами:
    -А что тут объяснять, товарищ подполковник. Мы с Таней любим друг друга. И хотим пожениться.
    -Давно?
    -Очень. Уже два дня.
    Тарасов прикусил губу. Два дня на войне — это вечность. Да еще в тылу врага…
    -Свадьбу отложу, — ответил он, прищурившись. — Завтра идем на прорыв. Когда выйдем, тогда и будем вас женить. Всей бригадой.
    -Нет! Мы сегодня хотим! — Таня вышла вперед и упрямо посмотрела на Тарасова. — Завтра будет поздно.
    Подполковник не успел ответить. На его плечо опустилась исхудалая рука Мачехина:
    -А они правы, Ефимыч… Завтра поздно… Отойдем?
    -Ждите, — бросил влюбленным Тарасов. И отошел с комиссаром шагов на десять, мешая трофейными ботинками грязь и снег новгородских болот…
    -Как думаешь? — шепнул Тане лейтенант Алешка Кузнецов, научившийся целоваться позавчера. Научившийся убивать месяц назад…
    -Комиссар уговорит, — шепнула ему переводчица младший сержант Ларинина.
    -Думаешь?
    -Думаю…
    -Люблю…
    -И я…
    Они яростно сцепились руками, ожидая разговора — нет! Приговора! И смотрели, как подполковник,сложив руки за спиной, молча кивал бурно жестикулирующему комиссару.
    Потом буркнул что-то, развернулся и рявкнул на адъютанта:
    -Писаря сюда!
    А потом резким шагом подошел к Кузнечику с Таней.
    -Рота в курсе?
    -Так точно, товарищ подполковник! — вытянулся Кузнецов. А Таня добавила:
    -Как же не в курсе-то…
    -Как бойцы отнеслись? — спросил подошедший за комбригом Мачехин.
    -Ну…. Вроде нормально… — застеснялся Кузнечик.
    Тарасов неодобрительно покачал головой. А Мачехин успокаивающе положил ему руку на плечо:
    -Ты, лейтенант, не вроде должен знать, а точно! Как же ты жене своей объяснять будешь где задержался? То же — «Вроде я тут с ребятами засиделся…» Так?
    -Товарищ комиссар! Вы за нашу семейную жизнь не волнуйтесь! — вступила в разговор младший сержант Ларинина.
    -Ваша семейная жизнь в тылу у немцев и моя жизнь! Понятно? — прикрикнул на них Тарасов. Мачехин снова чуть сжал его плечо.
    А из-за другого плеча выскочил адьютант Михайлов:
    -Как просили, товарищ подполковник, вот печать бригады, вот бланки…
    -Хххе — опять качнул головой Тарасов. И, чуть присев и положив на колено серый лист бумаги, что-то зачеркал на нм карандашом. Потом дыхнул на печать и смачно шлепнул по бланку.
    -Первый раз, блин, женю… — ухмыльнулся он. — Что тут говорить-то надо, а комиссар? — повернулся он к Мачехину.
    Тот улыбнулся:
    -Ты женат-то, а не я…
    Тарасов улыбчиво повернулся к новобрачным:
    -Объявляю вас мужем и женой! Документ вот, а в книжках красноармейских мы послезавтра штампы поставим. Как прорвемся… Договорились?
    -Так точно, товарищ подполковник! — а голоса-то у Тани с Лешей Кузнечиком дрожали…
    -Шагайте по подразделениям. Трехдневный отпуск получите за линией фронта.
    -Николай Ефимович… — укоризненно протянул Мачехин. — Ну нельзя же так…
    -Не понял, товарищ комиссар? — развернулся Тарасов к Мачехину.
    Вместо ответа тот махнул рукой адъютанту. Тот протянул комбригу вещмешок.
    Тарасов засмеялся от неожиданности:
    -Вот я старый пень. Забыл совсем…. Держите подарки, ребята!
    Кузнечик смущенно взял из рук командира бригады худой мешок.
    -Удачи вам. И детишек нарожайте после войны! Пойдем, комиссар!
    Скрипя мокрым апрельским снегом командир и комиссар бригады удалились в подлесник.
    — Комиссар, собери-ка политработников. Пусть объявят по бригаде, что свадьбу играем сегодня.
    — Понял тебя, командир, сделаем…

    **

    А Танька, по не истребимому своему женскому любопытству сунула нос в вещмешок.
    -Лешка! Живем!
    В мешке оказалась буханка хлеба, банка каких-то консервов и фляжка с чем-то булькающим…
    Свадебный подарок — это самое дорогое, что есть у тебя сегодня.
    Это была последняя буханка хлеба, последний спирт и последняя трофейная тушенка…
    Если, конечно, не считать госпитальные запасы. Их, как говорят в Одессе еще есть. Еще…
    Тарасов надеялся, что завтра это «ЕЩЕ» считать не будет.
    А Лешка-Кузнечик и Таня Ларинина надеялись, что завтра не будет никогда…
    -Увидимся послезавтра? — сказала она ему.
    -Конечно, — ответил он. — Хлеб раненым…
    -Да, мой хороший…
    И они стали целовать друг друга. Первый раз на виду у всех.
    Вещмешок упал на грязный снег…
    -Товарищ лейтенант, а товарищ лейтенант, — похлопал Кузнецова по плечу сержант Заборских.
    Тот оглянулся:
    -Отстань, сержант! Не видишь? Мы женимся!
    -Вижу… — хмыкнул Заборских. — У нас вам подарок есть. Пойдемте, а?
    Подарком оказалась землянка…
    Пока лейтенант с Таней ходили к комбригу бойцы, оказывается, вырыли на крохотном пригорочке узкую яму. На самое дно — глинистое и мокрое — набросали полушубков, собранных с убитых в последнем бою. Завалили их сосновым, духовитым лапником. Он мягче елового и не такой колючий. Сверху жердями устроили тонкий настил. Укрыли его длиннополыми немецкими шинелями. Соблюли маскировку — забросав их прошлогодней мокрой листвой. Правда, лаз получился узкий. По одному только пробраться можно.
    -Извините, товарищ лейтенант, самое высокое место тут, чтоб не мокро было ночевать, — как обычно хмуро, без тени улыбки сказал сержант.
    Таня почему-то резко отвернулась…
    Лейтенант закусил губу. Потом, чуть поколебавшись, протянул вещмешок сержанту:
    -Раздели фляжку по взводу. Хлеб и тушенку в госпиталь передай.
    Сержант удивленно посмотрел на лейтенанта:
    -Откуда?
    -Оттуда! — сглотнул слюну лейтенант.
    -Дурак ты, лейтенант! — Заборских резко развернулся и почавкал по апрельской жиже к взводу.
    Кузнечик так и остался стоять с вытянутой рукой.
    Он попытался что-то сказать, но не успел. Таня обняла его сзади:
    -Вот и наш первый дом, да?
    -Что?
    -Хорошие у тебя ребята… Пойдем домой!
    Леша повернулся к ней. Прижался, уткнувшись в теплые пахнущие молоком и хлебом волосы…
    -Пойдем, хорошая моя!
    И засмеялся:
    -Три дня увольнительных положено! Свадьба же!
    Она улыбнулась, вязла его за руку и молча повела в земляночку. Первой забралась она, скрываясь от любопытных, завидующих по-доброму, и почему-то грустных солдатских взглядов.
    Кузнецов все же заметил, что взвод его, давно уже ставший по численности отделением, скрылся за деревьями. И, просунув в лаз мешок с продуктами, полез внутрь.
    Укрылись они его полушубком. На ноги бросили ее шинельку. Простынью стал чей-то изорванный маскхалат.
    А демянские леса укутывала черным снегом ночь.
    -А я помню тебя… — шепнула она ему, когда они перестав ворочаться, улеглись лицами друг к другу. — Увидела и сразу-сразу влюбилась.
    -Прямо так и сразу? — беззвучно засмеялся лейтенант Кузнецов.
    -Прямо так и сразу. И бесповоротно. И навсегда, — она осторожно коснулась мягкими губами его колючего подбородка. — Колючий мой… Как хорошо, что ты колючий!
    -Почему?! — удивился он, слегка отпрянув от ее лица.
    -Не знаю… Нравится твоя щетина…
    -Глупышка моя…
    -Ага! Твоя! Поцелуй меня! Крепко-прекрепко! — она закрыла глаза и подставила ему губы.
    Осторожно, словно касаясь хрустальной драгоценности, Кузнечик прижался к ней.
    -Крепче! — выдохнула Таня.
    Вместо ответа он расстегнул дрожащей рукой верхний крючок гимнастерки.
    Они не умели целоваться. Они вообще ничего не умели. Но любовь и война — быстрые учителя.
    Руки их, словно ласточки, порхали друг по другу. Словно торопились натрогаться, начувствоваться.
    -Муж мой…
    -Жена моя…
    Она перебирала его волосы, он целовал ее кожу.
    А потом они перестали говорить. Им было некогда. Они любили. Над лесом, в темной воде облаков пролетали, вместо бомбардировщиков, тихие ангелы… Никто их не видел, никто. Небо высоко, до него рукой не достать и глазом не увидеть. И утро еще далеко.
    -Поешь, мой хороший… — сказала она потом.
    Он улыбнулся. Неловко приподнялся. Отломил от буханки кусок и молча протянул ей. Она откусила крохотный кусочек и на открытой ладони поднесла к его лицу.
    Аккуратно, слизывая каждую крошку, он больше целовал ее ладонь, чем ел. Отталкивал только для того, чтобы она тоже поела. И не было в этом мире вкуснее этого промерзлого, старого куска хлеба.
    -Хочешь еще? — потянулся он за буханкой.
    -Хочу. Не хлеба…
    Он остановился в недоумении, вытащил из вещмешка тушенку и фляжку с водкой.
    Таня засмеялась, как смеются счастливые женщины над смешными своими мужчинами. И потянула Алешку к себе. И вскрикнула неожиданно:
    -Ой!
    -Что? — испугался Кузнечик, и, резко разогнувшись, ударился головой о низкий потолок.
    -Меня кто-то за волосы держит… — испуганно сказала она.
    -Тише, тише, сейчас… — он нащупал в темноте ее косу. Провел рукой по ней.
    Оказалось, она просто примерзла к холодной стенке земляночки. Морозы по ночам ударяли все еще не слабо, хотя апрельские дни уже сгоняли черный снег сорок первого года.
    А молодожены и не заметили этого. На то они и молодожены…
    Он подышал на заледеневшие волосы Тани. Потом, непослушными, давно опухшими пальцами, осторожно дернул и освободил ее.
    -Смешная ты моя…
    Вместо ответа она ткнулась ему в грудь.
    -Повернись-ка ко мне спинкой, — поцеловал он ее в макушку. Она кивнула молча.
    -Чтобы волосы не примерзали к земле, да?
    -Да, моя хорошая, да… Утро еще далеко…
    А где-то вставало солнце. Небо серело, низкие облака обнимали друг друга, живая тишина плыла над лесом. Ангелы пошли на посадку.
    -Товарищ лейтенант! Подъем! Извините, но приказ! — дергал Кузнецова кто-то за ногу…

    #2140671
    Helga X.
    Участник

    11.

    — Невероятно! То, что вы рассказываете — просто невероятно, господин Тарасов. Женщина и война — это нонсенс! Тем более, что женщина в подразделении — это всегда путь к моральному разложению!
    — Это вы про ваши солдатские публичные дома? — ухмыльнулся Тарасов.
    — Нет, — отрезал фон Вальдерзее. — Публичные дома — это необходимость. Солдат должен расслабляться. Иначе он превращается в зверя.
    — Что, и тут, в котле, у вас есть проститутки? — удивился подполковник.
    — Увы, нет возможности их содержать. И поэтому некоторые солдаты и даже офицеры вынуждены вступать в связи с русскими женщинами. Впрочем, мы на это смотрим без особого осуждения. В конце концов, победители имеют право внести свежую кровь в побежденный народ.
    — Вы еще не победители, — ответил Тарасов.
    — Это дело времени, — отмахнулся фон Вальдерзее.
    — Знаете, герр обер-лейтенант, мы прекрасно знаем, что некоторые женщины вступают в связи с вашими солдатами и офицерами. Более того, мы даже сталкивались с такими женщинами.
    — Где?
    — В том самом Опуево.
    Обер-лейтенант вдруг заколебался. Он пытался соблюсти грань между разговором по душам и допросом. С одной стороны, чем ближе контакт с допрашиваемым, тем больше он расскажет. С другой стороны, Тарасов — как это говорят русские, тертый калач? — прекрасно знает все уловки и хитрые ходы. Сидит и улыбается. И сравнивает со следователями НКВД.
    — Давайте-ка, господин подполковник перейдем к делу… — решил обер-лейтенант.
    — Давайте, — пожал плечами подполковник.
    — Расскажите об операции в районе Большого и Малого Опуево…

    **
    Транспортников так и не было. А значит бригада оставалась без продуктов, боеприпасов и медикаментов еще как минимум на день. А это еще несколько десятков ослабленных, обмороженных и… и умерших без необходимой помощи.
    Бригада таяла на глазах. А приказа на атаку немецких продовольственных складов так и не было.
    — К черту! — первое, что сказал Тарасов Мачихину после того, как отоспался в своем блиндаже после удачной ночи.
    — Что к черту? — удивился комиссар. — Попей-ка чаю.
    Чай еще был, да… Им и спасались от голода. Правда, от большого количества жидкости и постоянного холода, не выдерживали почки. Минут через десять после очередной кружки мочевой пузырь переполнялся. Причем неожиданно и резко. Главное, успеть расстегнуть штаны. Иначе обжигающая вначале моча моментально замерзала и белье буквально примораживалось к коже. В обычных условиях — ерунда. Забежал в тепло, отогрелся и нормально. А тут доходило до ампутаций…
    Тарасов хлебнул пару раз из поданной комиссаром кружки. А потом сказал:
    — Налет мы все-таки провели успешно. Даже слишком успешно. Потерь нет, кое-какие трофеи даже есть. Однако, немцы вот-вот сообразят и обложат наше болото эсэсовцами «Мертвой Головы». И хана бригаде. Сегодня выходим в атаку на этот Карфаген.
    — Какой Карфаген?
    — Опуево. Где адъютант?
    — Воду греет на умывание.
    — Отлично! Умоюсь и за работу.
    Тарасов скинул полушубок, снял свитер, гимнастерку и нижнюю рубашку. Полуголый вышел из блиндажа.
    А потом долго, на виду у бойцов, плескался, смачно фыркая. От его крепкого, в узлах и переливах мышц, тела шел пар. Затем он взял бритву и так же демонстративно, насвистывая «В парке Чаир», брился. Долго брился. У адъютанта даже руки задрожали. Устал, понимаешь, держать маленькое зеркальце…
    — Передай приказ комбатам. Через час построение бригады. Всем привести себя в порядок. Побриться, умыться. А то не бригада военно-воздушных войск, а банда Махно. Смотреть противно…
    Десантники и впрямь себя запустили. Если в первые дни операции следили за собой — десантура, как же! крылатая пехота! небесная гвардия! — то в голодные дни на внешний вид махнули рукой. Сил не хватало, чтобы двигаться… Какие уж тут гигиены…
    На что врачи сильно ругались. Появились вши. Особенно они доставали раненых. Под повязками так чесалось, что некоторые сдирали бинты, лишь бы избавиться от невыносимого зуда. И раны, уже подживавшие, снова воспалялись.
    Через час бригада стояла на импровизированном плацу. Почти вся. Если не считать боевое охранение, раненых, больных, обмороженных и… и убитых с без вести пропавшими.
    Почти четверти уже нет. Шестьсот с лишним бойцов и командиров…
    — Бойцы! Десантники! Поздравляю вас с успешной операцией по ликвидации немецко-фашистского аэродрома в деревне Глебовщина! От лица командования и от себя лично объявляю вам благодарность.
    — Ура! Ура! Ура! — негромко, как предупредили комбаты, но от души рявкнули десантники.
    — Считайте, что немцы остались без снабжения. Кто-то подумает, что и мы тут тоже без снабжения. Это не так! Получен приказ командования фронтом совершить нападение на немецкие продуктовые склады.
    Мачихин и Шишкин переглянулись… На самом деле шифрограммы не было. Комбриг действовал на свой страх и риск. Приказ оставался прежним — ждать двести четвертую бригаду подполковника Гринева.
    — Тем самым мы убьем двух зайцев — и себя накормим, и фрицев без награбленных запасов оставим! — продолжал Тарасов. — А значит, приблизим смерть немецко-фашистских оккупантов. Ребята, — сбился он с официального тона. — Всем тяжело сейчас. И бойцам, и командирам. И всей стране тяжело. Сегодня отдохнем, ребята!
    Он замолчал. Молчала и бригада. Слышно было как падал снег, да кто-то из бойцов надсадно кашлял.
    — Нас ждет победа, ребята! Бригада… Смирно! Командирам батальонов прибыть на совещание.
    — Ты с ума сошел, Коль, — выговорил ему Мачихин, после того как десантники, старательно изображая по мокрому снегу болота парадный шаг, прошли перед командованием бригады. — Ты понимаешь, что фронт тебя не по голове погладит, а снимет ее?
    — По мне так лучше, чтобы с меня голову сняли. А бригада бы выполнила свою боевую задачу. Понимаешь?
    — Понимаю, Ефимыч. От этого не легче…
    — Дальше фронта не пошлют, Ильич, да? А нас вот еще дальше послали.
    — Это верно, — вздохнул Мачихин, а потом повторил. — Это верно…
    А после они всем командованием готовили самостийную операцию, от которой зависела жизнь бригады…

    **

    Густые ветви вековых сосен накрывали заснеженную поляну. Тишина, изредка лишь комочек снега соскользнет с темно-зеленой лапы. Редкая тишина на войне…
    И вдруг из темноты леса шурша снегом выскочил на широких лыжах человек в равном, в подпалинах маскхалате. За ним еще один, потом еще, еще и еще… Кто-то шел налегке, кто-то тащил волокуши. Это минометчики и пулеметчики везли на себе, впрягшись, словно ездовые собаки из рассказов Джека Лондона, в лодочки-волокуши, тащили на себе свое оружие. И веревки впивались в грудь, мешая дышать, а промерзлые насквозь валенки до кровоподтеков натирали голени.
    Обугленные лица у этих людей. Обугленные морозом. У некоторых тощие, в три волоска, бородки. Щеки впалые. Глаза медлительные, вялые, строгие. Движения, наоборот, резкие. И ни одной улыбки. Только у некоторых слезы на ресницах. Не от боли или от горя. Нет. От ветра. От ветра, которого не замечали сосны. От ветра, который рождается движением в неподвижном воздухе. А через эти слезы они видели такую далекую весну…
    Через несколько минут эти люди пересекли поляну, исчертив ее лыжами, и исчезли в лесу.
    И снова над соснами повисла зимняя тишина. И через эту тишину летело неслышимое простым человеческим ухом:
    «Отсутствие продуктов вынудило атаковать Большое и Малое Опуево. Считаем, что сброшенные вами продукты попали этот район немцам. Атакуем двадцать два ноль ноль. Поддержите авиацией. Тарасов. Мачехин»
    …В темноте вырисовывались темные силуэты русских изб, в которых мирно спали немцы. Лыжники же залегли в ожидании приказа за маленькой речкой Чернорученкой. Впереди было стометровое поле, занесенное снегом.
    Младший лейтенант Юрчик внимательно рассматривал это поле. Под пулеметным огнем его надо как-то пробежать. И пробежать быстро.
    — Сержант…
    — Ну, — ответил Заборских.
    — Не нукай. Не запряг. Когда по уставу отвечать научишься?
    — Когда по уставу воевать будем. С трехразовым горячим питанием… — буркнул замкомвзвода.
    — Это ты после войны у мамки проси трехразовое питание. А сейчас нам одноразовое надо добыть. Понял? Лощину видишь? — показал на ложбинку Юрчик.
    — Вижу.
    — По ракете дергаем вправо туда. И по ней уже к деревне. Согласен?
    — Все лучше, чем по полю…
    Заборских не успел договорить.
    Взлетела красная ракета.
    И два батальона — первый и второй — поднялись в атаку.
    Все — и рядовые бойцы, и командиры, и особисты, и политотдельцы.
    Юрчик махнул рукой и помчался к высмотренной им неглубокой ложбинке. А немцы, ровно ждавшие ночных гостей, незамедлительно открыли бешеный огонь.
    Трассеры пулеметных строчек зафшикали над десантниками, опускаясь все ниже и ниже. В ответ захлопали наши минометы.
    Юрчик свалился в ложбину с мгновение до того, как по ее краю взбила белыми фонтанами густая очередь.
    Не оглядываясь, помня о том что лежать нельзя, он бросился вперед:
    — За мной, бойцы! За Родину, ежтвойметь!
    Некурящий и непьющий, мастер спорта по лыжам, он быстро оторвался от медлительного своего взвода.
    Но не заметил этого. Впрочем, немцы тоже не видели его, лупя по плотной темной массе атакующих со всей своей фашистской яростью.
    На мгновение он остановился перед невысоким, по пояс, забором. Перелазить через него на лыжах было затруднительно. Через это мгновение недолет нашей мины обрушил хлипкие деревяшки. Младший лейтенант бросился в пролом, крича что-то нечленораздельное.
    С чердака ближайшей избы прицельно бил пулеметчик. Юрчик подобрался к дому, приноровился, от старания высунув кончик языка, метнул гранату. Звездец пулеметчику!
    — Вперед, ребята! — тонко, захлебываясь, закричал он и выскочил, зачем-то, на деревенскую улицу.
    Три вспышки выстрелов почти в упор ослепили его. Но немцы, оказывается, то же люди. Не ожидали они лейтенанта и потому промазали. Млалей отскочил обратно, за занимавшуюся огнем избу. Затем высунул ствол автомата и не глядя, по памяти дал несколько коротких очередей. И только после этого краем глаза уловил за спиной какое-то движение. Со звериным вскриком он, как дикий кот, ловко обернулся и срезал еще одной очередью упавшего с чердака немца, зажимавшего руками уши. И только тут понял, что он тут один.
    Грохот боя оглушал его, мешая сосредоточиться. Сбросив лыжи и утопая в снегу он тогда побежал вокруг избы, собираясь то ли обойти немцев с фланга, то ли дать своему взводу сигнал. Но наткнулся, за поворотом, на какого-то десантника, уперевшись тому стволом в живот.
    Тот согнулся от удара, тяжело застонав.
    При свете разгорающихся пожаров Юрчик узнал в десантнике начальника строевого отдела бригады капитана Новокрещенова.
    — Товарищ капитан? Ранены?
    — Нет. Ослаб просто… Почему без штык-ножа? А если бы не я, а немец тут был бы?
    И выстрелил три раза из пистолета за спину млалею.
    На спину Юрчику навалилось что-то тяжелое и горячее.
    Он упал плашмя в снег, сбрасывая с себя дергающийся труп только что живого немца.
    Потом обернулся.
    На них двоих бежал, как минимум, взвод немцев.
    — Отходим, летеха, отходим! — закричал Новокрещенов, продолжая стрелять из «тетехи» по фрицам.
    Они бросились обратно к залегшим под плотным огнем цепям бригады…
    …Три раза поднимались в атаку десантники. И три раза немцы отбивали их. И сами поднимались в контратаки, сбивая зацепившихся за окраинные дома деревни красноармейцев…
    Начинало светать. А бою не было конца. Заработали ледяные фланговые доты, не обнаруженные разведкой. А как их обнаружить? Холмик и холмик… Заснеженный… А вот сейчас из таких холмиков бьют немецкие пулеметы.
    Юрчик же орал на свой взвод.
    — Что, …уки? Зассали за командиром? Я, …ука, вам устрою, когда домой вернемся! Спать, …ука, не дам, будем учиться работать!
    Кроме слова «…ука», он другие матерные слова еще не научился говорить…
    Впрочем, его не слышали. Артиллерия из Демянска начала долбить по целям, которые давали немецкие корректировщики.
    Тогда он встал в полный рост, машинально отряхнув колени от снега…
    -За мной, ребята, ну пожалуйста…
    С него тут же сбило шапку пулей. Он ойкнул и сел на снег. По лицу его потекла темная струйка…
    — Да что же это мы, мужики… — растерянно крикнул сержант Заборских. — Десантники мы или погулять вышли?
    И взвод — те кто еще не был убит или тяжело ранен — пошел вперед. А за ними поднялись и другие пацаны.
    И в сером свете утреннего неба — да, да! — именно в сером, бой шел, оказывается, уже несколько часов, словно никогда неубиваемые, поднимались белые призраки страшных, для немцев, русских лесов.
    Штык-ножи втыкались в шинели цвета фельдграу, маскхалаты окрашивались своей и чужой кровью, гранатные взрывы разрывали тела, выстрелы в упор расплескивали красную смерть по снегу, лопатки страшным звуком разрубали лица, пальцы ломали кадыки и выдавливали глаза.
    И десантура победила!
    По обоим деревенькам — маленьким, затерянным в лесной глуши России — раздавались одиночные выстрелы. Добро добивало зло…
    Младший лейтенант сидел рядом с мертвым телом немецкого офицера, пытаясь стереть засохшую свою кровь с лица. Пуля выдрала кусок волос и кожи с головы, да сбила шапку. Повезло! Комвзвода сидел и улыбался.
    А комбату-два не повезло…
    Жизнь медленно вытекала из двух ранений в живот, полученных еще в самом начале боя. Он, лежа в каком-то сарае, старательно царапал карандашом на клочке бумаги, вынутым из эбонитового медальона:
    «Ирина, будь счастлива! Не моя вина, что не дожили, не долюбили. Целуй всех. Твой навеки Алеша»
    — Вань… Сунь подальше… — протянул он записку трясущейся рукой санитару.
    — Да вытащим мы вас, Алексей Николаевич, товарищ капитан!
    — Если что… Сьешь, чтобы немцам не досталось…
    — Сейчас, сейчас… Потерпите…
    Ваня Мелехин сжимал здоровой рукой ладонь комбата. Вторую ему перебило осколком. Но все равно санитар прибил в рукопашной здоровенного немца и отобрал у него автомат. А сейчас сидел рядом с умирающим капитаном Струковым, понимая, что не вытащат его…
    — Вытащим, вытащим, товарищ капитан!
    К комбату подбежал кто-то из командиров рот. Струков уже плохо различал лица, они плыли в каком-то тумане.
    — Товарищ капитан. Тут нет никаких продскладов. Что делать?
    — Что немцы?
    — В контратаку собираются, товарищ капитан!
    — Тогда к бою. К комбригу связного. Передать, что деревни взяты. Продовольствия не обнаружено. Много потерь. Уничтожено не менее батальона немцев. Уничтожен склад с боеприпасами. Просим разрешения на отход.
    — Все?
    — Все… Вань… Дай мне автомат…
    — Товарищ капитан!
    — Мой давай автомат… Трофей себе оставь…
    — Вам в тыл надо, товарищ капитан… — всхлипнул молоденький санитар.
    — А я и так в тылу. Врага.
    Капитан Струков, превозмогая боль перевернулся на дырявый перебинтованный живот. Дал очередь по перебегающей цепи немцев очередь. И потерял сознание.
    Когда он пришел в себя — в сарае их осталось семеро. Очередную атаку отбили без него.
    Без него и пришел приказ об отходе.
    Оказывается, он тогда пришел в себя. Приказал отходить всем. И едва не пристрелил тех, кто попытался его на тех самых волокушах утащить в лес.
    — Вань, ты почему не ушел?
    На спине молоденького санитара дымился вырванный пулей клок полушубка. Мелехин неуклюже и смущенно пожал одним плечом. И здоровой рукой поднял и швырнул обратно шлепнувшуюся рядом с ним немецкую гранату с длинной деревянной ручкой.
    — Вань… Веди бойцов на прорыв… Вам победу завоевывать…
    Санитар сглотнул свою кровь и утер кровь чужую на щеке капитана:
    — Товарищ капитан, мы решили тут… Комсомольцы не оставятвас…
    Струков обвел лихорадочным взглядом шестерых пацанов. Все израненые. Бинты в свежей крови. Валенки в дырах. Халаты замызганы. А в глазах немецкая смерть…
    — Приказываю… Письмо… Жене…
    От боли в глазах желтые круги… Сознание плавает…
    — Я прикрою… Мужики… Ребята… Ваня…
    И санитар Ваня Мелехин, сглотнув тяжелый, ватный ком скомандовал:
    — Батальон вперед!
    Шестеро раненых десантников бросились в очередную рукопашную. Один, самый ослабевший упал под немецким тесаком. Пятеро прорвались! Огрызаясь выстрелами по отбегающим немцам, пятеро десантников прорвались из деревни — перепрыгивая через тела своих товарищей, убитых еще ночью и через тела врагов, убитых уже днем.
    Капитан Струков остался в сарае деревеньки Большое Опуево.
    Десантники выскользнули в спасительный лес. Только там Ваня мелехин оглянулся. На месте бывшего сарая полыхал пожар. Оттуда еще бил несколько секунд автомат. А потом затих…

    #2140673
    Helga X.
    Участник

    12.

    — И как же Вы решали проблему с ранеными, господин подполковник? — обер-лейтенант подпер щеку рукой.
    — Опуево атаковали только два батальона. Первый и второй. Четвертый и третий прикрывали операцию с флангов. А тыловики в это время оборудовали аэродром на Невьем Моху.
    — Прямо на болоте?
    — Конечно, герр лейтенант у нас не было другого выхода. И в ночь после операции командование фронта, наконец, установило более-менее постоянную связь с нами. В ту ночь…
    — На четырнадцатое?
    — Да, на четырнадцатое марта… В ту ночь на взлетные полосы сели первые «ушки».
    — Кто, простите?
    — У-два.
    — Аааа… Ваши «швейные машинки»…
    — Почему «швейные машинки»? — удивился Тарасов.
    — Стрекочут они как наши «Зингеры». Очень неприятные штучки, господин подполковник. Честно признаюсь.
    — Почему? — опять приподнял брови подполковник.
    — Их практически невозможно сбить, как ни странно. Самолет можно сбить, а эту летающую мебель… Русская фанера! Разве что, убив пилота или попав в мотор, а это, как вы понимаете…
    — Конечно, понимаю. Я видел, как они садились на болото… — шмыгнул носом Тарасов. — Не хотел бы я быть на их месте…
    Настала очередь удивляться немцу:
    — Можно подумать вашему месту можно завидовать…
    — И моему нельзя. На войне вообще нельзя завидовать никому. Впрочем, не только на войне!

    **

    Импровизированный аэродром освещался кострами, расположенными по краям взлетной полосы. Черное небо подсвечивалось их багровым светом. Из этого света медленно и бесшумно, с выключенными моторами, ровно гигантские птицы планировали один за другим «уточки». Подпрыгивая двух метровыми лыжами на кочках они неслись по восьмидесятиметровой посадочной полосе, постепенно замедляя скорость. А там к ним подбегали десантники и, хватаясь за крылья, вручную отворачивали легкие самолеты в сторону.
    Как ни утаптывай снег — каждую ямку не заровняешь. Летчики рисковали скапотировать или сломать посадочную лыжу, но все же садились друг за другом.
    Командиры взводов третьего батальона охрипшими голосами командовали бойцами, спеша разгрузить люльки под крыльями, привешенные вместо бомбовой нагрузки.
    Тарасов стоял и смотрел, как они приземляются — «наконец-то, наконец-то!» — билась в голове единственная мысль.
    — Наконец-то! — не сдержавшись он крикнул Мачихину, потом повернулся к нему и схватил его за плечи:
    — Ну, сейчас дадим фрицам жару! Слышишь, комиссар!
    Мачехин улыбнулся:
    — Слышу, командир! Да не тряси ты меня так!
    Тарасов с силой хлопнул его по плечу и побежал к первому севшему самолету.
    Из открытой кабины «У-два» неуклюже выбирался летчик, замотанный теплым шарфом по самые глаза.
    Спрыгнув, наконец, с крыла на снег, он поднял очки и стащил обледеневший шарф с лица.
    Тарасов, не сдерживая себя, с разбегу обнял его и даже попытался приподнять от прилива чувств:
    — Ребятки! Молодцы! Спасибо, ребята!
    Летчик даже не нашелся, сначала, что ответить коренастому мужику без знаков различия, выскочившему из морозной темноты. Лишь потом, когда Тарасов на мгновение прекратил его хлопать по спине, чуть отодвинулся:
    — Мне б к подполковнику Тарасову…
    — Да я Тарасов! Я! Слышишь, летчик! Вы же всю бригаду мне спасли!
    Летчик сделал шаг назад и приложил руку к заледеневшему летному шлему:
    — Лейтенант Жиганшин! Эскадрилья доставила грузы продовольствия и медикаментов по приказу генерала Курочкина!
    — Сколько вас!
    Летчик оглянулся. Пять «уточек» стояли в разных углах полевого аэродрома. С каждого десантники сноровисто таскали в общую кучу мешки.
    — Все пять, товарищ подполковник! Прибыли без потерь! Линию фронта пересекли с выключенными моторами…
    — Как пять… Всего? Этого же мало… — Тарасов растерянно посмотрел на лейтенанта. — Этого же мне на раз пожрать…
    — Постараемся еще рейс сегодня сделать потемну, товарищ подполковник!
    — Там чем в штабе думают, а лейтенант? — стал закипать Тарасов. — Мы уже девять дней не жрамши! Они это понимают?
    — Товарищ подполковник… Мы и так без бортстрелка все летели, безоружные. По триста кило на самолет нагрузили и вперед.
    Тарасов выругался. Полторы тонны на две тысячи человек… Меньше, чем по килограмму продуктов на человека. На один раз поесть… И так захотелось дать в морду этому усатому лейтенанту. Но комбриг сдержался. Летчик-то был тут не причем. И так он сделал все что мог — прошел без потерь линию фронта, нашел в огромном лесном массиве посадочную площадку, освещенную кострами, сел без потерь, и сейчас ему лететь обратно. И все это в открытой кабине на тридцатиградусном морозе, между прочим!
    — Лейтенант, скажи мне как на духу… Почему снабжения нет? Где «тэбехи»? Что у вас там летчики делают? С официантками спят?
    — Товарищ подполковник… — обиделся летчик.
    — Ладно, ладно, Жиганшин, не обижайся… Пойдем-ка я тебя нашим чаем напою…
    Тарасов приобнял летеху за плечи и повел к костерку, рядом с которым сидели Мачихин и Шишкин, прихлебывая густо парящий чай.
    — Капитан, плесни летчику. Видишь, замерз в воздухе как собака…
    — Спасибо, товарищ подполковник, но я…
    — Пей, говорю! — приказным тоном рявкнул на него Тарасов и протянул ему кружку.
    Лейтенант Жиганшин взял крагами кружку, осторожно прикоснулся к ней губами… Хлебнул…
    — Это ж вода, товарищ подполковник!
    — Это по-вашему вода! По-нашему чай! Пей, давай, пей… Тем более, это не просто вода, а вода с брусникой. Выкопали тут пару кустиков. И заварили.
    — Правда, мочегонный чай получился, — буркнул майор Шишкин. — Я допить кружку не успеваю, как уже в кусты надо бежать…
    — Зато витамины, начштаба… — хохотнул Мачехин.
    А лейтенант с тоской подумал, что как бы не обмочиться в полете от такого чая…
    — Лейтенант, тебя как зовут? — обратился к Жиганшину Тарасов.
    — Сергей…
    — А по отчеству?
    — Олегович… — растерянно ответил лейтенант. — А что?
    — Сергей Олегович, ты мне скажи по душам, что у вас там среди летчиков говорят? Почему снабжения нет?
    — Да как же нет, товарищ подполковник! Вчера ночью «ТБ-три» вылет делали. Сбрасывали на парашютах тюки.
    — Какие тюки?? — Немногословный Шишкин едва не выронил кружку с «чаем».
    — Ну я уж не знаю… Нас комполка предупредил, что если посадочная оборудована не будет — скидывать по ракетам.
    — Что?? — в голос почти крикнули все трое.
    — Ну по ракетам. Вы должны были сигналы давать ракетами. Только вот я в полете еще думал. Тут по всему району ракеты бросают. Не пойми кто, то ли вы, то ли партизаны, то ли… Блин… — До лейтенанта начал доходить ужас ситуации. — Неужели немцам сбросили?
    Тарасов матерно выругался.
    — Мать их за ногу… Ведь каждый день координаты им шлем… Шишкин!
    — Я, товарищ подполковник!
    — Докладная записка готова?
    — Николай Ефимович… Обижаешь… — Начштаба протянул Тарасову запечатанный пакет.
    — Лейтенант… Передашь этот пакет лично комфронта. Понял? Лично!
    Жиганшин задумчиво почесал затылок:
    — Мне бы еще до него добраться, до комфронта-то… Впрочем, наверняка вызовут туда.
    — Вот там и передашь.
    На Тарасова внезапно дунуло едким еловым дымом от костра. Отвернувшись от него, подполковник увидел бойца, подбегающего к нему:
    — Товарищ подполковник, разрешите доложить! Разгрузка закончена. Интенданты сейчас сортировкой занялись. Раненых грузить?
    — Само собой. И бегом!
    На этот раз чертыхнулся Жиганшин:
    — Мы много не увезем, товарищ подполковник! Пять человек только. На местах бортстрелков. Так что только сидячих.
    — В люльки лежачих погрузим, — отрезал Тарасов.
    — Поморозим же! Ветер, а там фанерка…
    — А тут умрут. Не сейчас, так через час. Понимаешь, лейтенант…
    — Понимаю, но…
    — Но? Но?! Ты, лейтенант, знаешь, какие у нас раненые, какие люди? Ты знаешь, что вчера наши раненые сделали? — вспыхнувшая ярость Тарасова вдруг вылилась слезами по щекам. — Ты, лейтенант, герой! Спасибо тебе! А моим ребятам, кто спасибо скажет? Грузите, я сказал!
    Через полчаса «уточки» стали подниматься в ночное небо, неуверенно покачивая полотняными крылышками…
    Провожая их взглядом, Тарасов хрипло спросил, не глядя ни на кого:
    — Как думаешь, пацаны еще живы в Малом Опуево?
    Ответом ему было тяжелое молчание…

    **

    Если первый батальон так и не смог сразу ворваться в Большое Опуево, то второй взял Малое с лету.
    Комбат-раз — капитан Иван Жук — приказал атаковать без криков и выстрелов. Более того. Десантники его батальона часть пути проползли под настом! Немцы ошалели, когда почти перед их окопами снег взметнулся и белые призраки молча — что самое страшное! — прыгнули на их головы.
    Через полчаса, когда под Большим Опуево еще только разгорался бой — батальон Жука уже зачищал от недобитков деревню.
    — Молодцы, мужики! Молодцы! — орал он ребятам, деловито — отделениями — прочесывающим избы.
    Из каждой избы приходилось выкуривать фрицев. Гранаты в окна, дверь на прицел…
    Внезапно, из крайнего дома басовито застучал трассерами пулемет. Одной очередью срезало сразу троих десантников, перебегавших улицу, освещенную багровым огнем разгорающихся пожаров.
    — Подавить пулеметчика! Бегом! — заорал Жук. — Где командир штурмового взвода?
    — Убит!
    — Мать твою… Морозов! Морозов! — крикнул комбат бегом к штурмовикам, пусть давят пулемет!
    — Есть, товарищ капитан! — комсорг батальона, сержант Ленька Морозов бросился в залегшую первую роту, перепрыгивая через трупы немцев и десантников.
    Очередь стеганула совсем рядом, но он каким-то невероятным образом выгнулся, и пули — вместо того, чтобы порвать живую плоть — выщепили дыры по стене избы.
    Морозов нырнул рыбкой, уходя из зоны поражения в сугроб. Еще несколько десятков метров и…
    — Товарищ лейтенант… Комбат…
    -Да понял я! — лейтенант Булавченков грыз тесемки шапки-ушанки. — Фомичев штурмовиками сейчас…
    Договорить он не успел. Немцы начали минометный обстрел и комья мерзлой земли ударили ему в лицо. Он ткнулся в снег.
    — Тьфу… — приподнявшись, он выплюнул землю и схватился за правый глаз.
    — Ранены?
    Лейтенант застонал, держась за лицо.
    Дайте посмотрю. Морозов осторожно взял руки лейтенанта и отвел в сторону…
    — Фингал будет. А глаз вроде цел… Холодное приложить надо…
    Новый взрыв заставил ткнуться в «холодное».
    И в этот момент немецкий пулемет захлебнулся. А за этим раздались два глухих взрыва и минометы тоже замолчали.
    — Ай, Фомичев, ай, молодец! — вскрикнул лейтенант, вставая на колени. — Рота, вперед!
    Десантники бросились в атаку. Впрочем, атаковать было уже некого. Из дома, откуда только что долбил пулеметчик, валил густой дым. А за домом была живописная картина — разбросав конечностями и кишками по снегу валялись дохлые фрицы-минометчики. Тех, кто еще пытался корячиться, десантники штурмового взвода Фомичева спокойно добивали выстрелами в затылок.
    — Языка! Языка оставить!
    — Некого, товарищ лейтенант! — развернулся к нему вечно улыбчивый старший сержант Фомичев. — Все умерли!
    В этот момент распахнулась дверь дымящего дома и оттуда вывалился надсадно кашляющий немецкий офицер — без штанов и в расстегнутом кителе. Он успел махнуть финкой, пропоров растерявшемуся Морозову маскхалат, но тут же был успокоен ударом приклада в спину.
    — Связать и в штаб бригады, — распорядился комроты.
    — Скотина… — удрученно разглядывал разрезанный полушубок комсорг. — Какую вещь испортил…
    — Неееет! — закричал вдруг кто-то тонким голосом. — Не трогайте его! Он мой!
    Из дымящейся избы выбежала женщина в длинной ночнушке и наброшенной на плечи телогрейке. Тут же споткнулась на ступеньках и упала прямо в ноги лейтенанту Булавченкову.
    От неожиданности и лейтенант, и бойцы замерли. Баба же продолжала голосить:
    — Не трогайте, ироды! Мой он, мой! Прошу вас… — и зарыдала.
    — Это что за явление Христа народу! — грозно рявкнул на бабу подошедший незаметно комбат.
    — Товарищ капитан… — начал было лейтенант.
    Жук остановил его движением руки и присел перед валяющейся на снегу бабе:
    — Эй, ты кто такая?
    — Авдотья я… — распрямилась та. Круглое ее лицо покраснело от слез. — Отдайте Вовочку, а?
    — Какого еще Вовочку? Ты что, Авдотья, с ума сошла?
    — Вольдемара моего отдайте. Он мирный. Он велетинар. Он мне корову сладил…
    Жук сдвинул шапку на затылок:
    — Вольдемара? Немца, что ли?
    — Муж он мне! Христом богом клянусь, муж!
    — А что, русского мужа не смогла найти?
    Баба вдруг затихла.
    — Что молчишь-то? — потряс ее за плечо капитан.
    — Без вести пропал в сорок первом… А что ж мне… Одной, тут хоть и немец, а мужик же! Велетинар опять же, велетинар… — и опять зарыдала.
    Она почти молитвенно повторяла крестьянски уважаемую профессию пленного, как будто бы это могло помочь ему и ей.
    — Велитинар!
    По лицу комбата пробежало судорогой презрение:
    — Он твоего мужа и убил…
    Авдотья затрясла неприкрытой головой:
    — Да что ты, что ты… Вовочка и муху не обидит, вона он мне как корову слечил… Что ты, что ты…
    Волосы ее, в которых уже блестела седина, немытыми прядями раскидались по плечам.
    — Что ты говоришь, то а? Как же он мужа моего убил? Ты ж совесткий человек, как такую ерунду говоришь? Он же корову!
    Жук сплюнул себе под ноги:
    — В сарай потаскуху. Этого в штаб.
    Баба завыла, вцепившись себе в волосы. Когда двое десантников подхватили ее под руки и потащили в сарай, она извернулась и пнула капитана по ноге. Тот только покачал головой в ответ.
    — Нет продуктов, товарищ капитан! Вообще ничего нет. Так, по мелочи насобирали, — подошел к нему начштаба батальона. — У кого колбаса, у кого галеты. И у местных тоже ни черта нет. Все выскоблено.
    Жук опять сплюнул. На этот раз от досады. Главная цель операции не была достигнута:
    — Потери?
    — Подсчеты ведем еще. Струков помощи просит. Завязли на подступах.
    — Поможем. Кто командир штурмового взвода был?
    — Погиб, товарищ капитан… Вместо него старший сержант Фомичев.
    — Где он?
    — Тут я, товарищ капитан, — откликнулся рядом стоявший Фомичев.
    — Твой взвод остается здесь. Занимайте оборону. Раненых оставляем тут. Пусть отогреются ночку-другую в избах.
    Фомичев приложил руку к грязной ушанке, но ответить не успел. Со стороны сарая раздался выстрел.
    Командиры обернулись на звук. От сарая неторопливо отходили двое десантников.
    — Что там, бойцы!
    — Да бабу эту… Осколком… Случайно…
    Жук поджал губы, подумал…
    — Ну и черт с ней! Действуй, Фомичев! Да… Дорогу заминируй чем-нибудь…
    Раненых оказалось аж шестьдесят человек.
    Их растащили по уцелевшим избам.
    А потом, под звуки боя, доносившиеся с той стороны Чернорученки, стали занимать окопы, брошенные немцами.

    #2140674
    Helga X.
    Участник

    А потом, под звуки боя, доносившиеся с той стороны Чернорученки, стали занимать окопы, брошенные немцами.
    Комбат двинулся было со своим штабом обратно в лес, но его остановил крик одного из бойцов:
    — Товарищ капитан, товарищ капитан! Идите скорее сюда!
    Жук оглянулся на крик. Боец стоял возле немецкой траншеи, сняв ушанку и молча смотря себе под ноги.
    — Что у тебя, рядовой? — подошел капитан.
    Вместо ответа десантник показал себе под ноги. На бруствер. Капитан, посмотрев туда же, побелел от увиденного…

    14.

    — И куда же делся наш офицер?
    Тарасов хмыкнул:
    — Расстреляли. А куда ж его? Мне и своих-то нечем было кормить.
    — Подполковник! Вы понимаете, что нарушили все правила войны? — в голосе обер-лейтенанта звякнул металл. — Вы убили пленного, безоружного человека. Не лично, конечно, но по вашему же приказу! Так?
    — Так, — спокойно ответил подполковник. — А вы бы предпочли, чтобы он замерз в первую же ночь? Мне его приволокли в одних подштанниках.
    — Согласно Женевской Конвенции двадцать девятого года, вы должны были обеспечить ему приемлемые условия содержания! Впрочем, ваша страна ее не подписала, — всем своим видом фон Вальдерзее показывал презрение и отвращение к русским варварам, не умеющим цивилизованно воевать.
    — Зато ваша страна ее подписала… — криво усмехнулся Тарасов.
    — И мы ее выполняем, между прочим! — гордо сказал обер-лейтенант.
    — Да. Мы видели, как вы ее выполняете. Я лично видел.
    — На что вы намекаете? — не понял немец.
    — Я не намекаю, а прямым текстом говорю, что лично видел трупы попавших к вам в плен наших разведчиков.
    — Идет война и здесь не санаторий, господин подполковник. Они вполне могли скончаться от ран, даже несмотря на высококвалифицированную помощь немецких врачей, — пожал плечами обер-лейтенант.
    — Да… Помощь была высококвалифицированная. Даже очень. Это у ваших врачей новейшие методы лечения такие — раздевать догола, укладывать на бруствер окопа и заливать холодной водой? Общеукрепляющая бруствер метода? При этом, что бы ребята не дергались, их протыкали штыками. Это у вас вместо фиксации?
    — Этого не может быть! — возмутился фон Вальдерзее. — Мы воюем по европейским законам, а не по азиатским!
    — Да, да… Я помню… Женевскую конвенцию вы подписали, ага…
    — Нет, конечно, и у нас бывают воинские преступления… — стал оправдываться обер-лейтенант.
    — Ага… Приказ о комиссарах, например. Нам политработники читали его вслух еще осенью, во время формирования бригады.
    Немец аж пошел красными пятнами:
    — В конце концов, это не вермахт! Это СС! В обоих Опуево стояли эсэсовские части, вы это прекрасно знаете! Солдаты они хороши, но у них бывают перегибы в отношениях с местным населением и пленными…
    — А мне было без разницы, какого-такого ветеринара расстреливать. Эсесовского или из вермахта…

    **

    — Товарищ подполковник! Там это…
    — Что? — раздраженно спросил адъютанта Тарасов.
    А причины для раздражения, честно говоря, были. По докладу медсанбата бригада потеряла уже двести сорок восемь убитых и раненых. А обмороженных — триста сорок девять. Причем, это только с тяжелыми обморожениями. Четвертой степени. А что такое четвертая степень обморожения? Это полный звездец, мягко говоря. Это когда холод убивает не только кожу и мясо, но и кости. Тарасов прошелся по лагерю санбата. Среди стонов, воплей и скрежета.
    Видел, как молодой пацан с хрустом отламывал гниющие фаланги на руках, удивленно приговаривая — Надо же… Не чувствую! Надо же, а?
    Были и те, кто не выдерживал. Некоторые стрелялись, нажав сочащимся красно-белесой сукровицей пальцем на спусковой крючок «Светочки», зажатой в прикладе гнилыми, воняющими сыром ступнями.
    Не рассчитали, блин… Не рассчитали… Кто мог знать наперед, что день солнцем будет растаивать снег, а ночь будет долбать тридцатиградусным морозом? Валенки промокали, утопая в демянских болотах, а потом — ночью — заледеневали, стягивая оголодавшие мышцы. И у одного за другим отрезали ноги…
    — Говори уже, Михайлов! — рявкнул Тарасов на адъютанта.
    -Там это… Кажись, двести четвёртая объявилась…
    -Что-о-о? — вскочил Тарасов.
    Через сорок минут помороженный, в изорванном маскхалате, красноармеец Комлев стоял, полусогнувшись, в командирском блиндаже. Да одно и название-то — блиндаж. Яма — вырытая в снегу. Сверху деревьями завалили, снегом закидали. А вместо печки — бочка, найденная разведчиками.
    -Значится так, товарищи командиры…
    -Ты присядь, браток, присядь! — участливо сказал комиссар Мачехин. Тарасов нервно барабанил по самодельному столу. Шишкин же с Гриншпуном молча смотрели на бойца из двести четвертой.
    -Мы, значит, как линию фронта перешли, по вашим следам. Все нормально было. Как начали Полометь переходить — так немец и вдарил по нам.
    -И?
    -И мы вот прорвались с ребятами. Батальон прорвался. Там такое было…
    -Сядь боец, сядь!
    Рядовой виновато кивнул и присел, протянув руки к печке.
    -Они, главно, долбят. Визг, свист, а куда бить не понятно. Темно же было! Со всех сторон, сволочь, бьет и бьет! Мы — кто куда, а он все равно бьет! Я это… Сам не понял, как на другом берегу оказался. Бегу, значит, стреляю на огни, а они отовсюду — лезут и лезут! Я туда штыком, в мягкое, обратно прикладом — хрустнуло чего-то. А они все рано лезут!
    -Боец, успокойся! — рявкнул Гриншпун.
    -А? Да… Значит прорвались мы с комбатом…
    -С подполковником Гриневым? Вдвоем??
    -Ну да! То есть, — нет, конечно! — рядовой попытался встать, но снова стукнулся головой о потолок землянки.
    -Сиди!
    -Ага… Посчитались мы потом. Батальон только прорвался. И товарищ подполковник Гринев.А три других батальона вместе со штабом бригады там остались. На другом берегу реки. Вот он нас дозором послал значит, чтобы вы его встретили, обеспечили питание, медикаменты и, главное, оружие.
    Командиры переглянулись. А Тарасов прищурился:
    -Что, значит, оружие?
    -Так только у нас у половины винтовки да автоматы. Остальные побросали все, когда патроны закончились, товарищ подполковник сказал, что у вас прибарахлимся…
    -Оооот же тварь, сссука, пшел вон! — заорал на рядового Тарасов. Того как ветром сдуло из землянки. А потом пнул по столу. Так что карты Шишкина слетели на пол. Начштаба флегматично вздохнул и полез под стол — собирать бумаги.
    -Млять, млять, млять! — ударил Тарасов кулаком по печке. Та глухо зазвенела в ответ и пыхнула дымом. Дневальный аж забился в угол. — Ну и хули будем делать отцы-командиры?
    -Ефимыч, не кипяти кипяток, а? — сказал всегда рассудительный и спокойный Мачехин.
    -Не кипяти? Не кипяти, да? Я эту сволочь лично пристрелю, когда появится! Мы двумя бригадами должны были… А мы тут одни! Продуктов нет! Медикаментов нет! И, самое главное, боеприпасов нет! А тут еще батальон придурков, млять! Мы прошли, почему Гринев не смог? Где эта сволочь? Пристрелю!!
    Тарасов дернулся было на улицу, но Гриншпун внезапно выставил ногу и Тарасов упал, споткнувшись.
    -Ефимыч, успокойся…

    **

    А красноармеец Комлев сидел у костерка комендантского взвода и взахлеб рассказывал — как они прорывались через речку со странным названием Полометь:
    -Так я ж говорю. Мы выползли на посередку речечки и тут как начало долбать! И кто куда! Все попуталось, бегу куда-то. А там берег крутой такой, сверху стреляют — я ползу. А перед глазами только валенки у Петьки, он ими скребет по снегу. Хераць — Петька на меня падает и кровавым по мне как плеснет. А там по верху фриц, ну я туда гранату со страху — бах! — нету немца, и рука его — шлёп перед носом, я как закричу и себя не помню. Бегу, куда-то бегу. Нна! — прикладом, потом нож в руке, опять нна! Черт его знает, как а вот пробежал, лыжами за деревья цепляюсь, падаю. Лыжи, да… А нам комвзвода сказал, лыжи-то привяжите к поясу на переправе, пешком бежите, а уж потом на лыжи. Вот я через немецкий окоп прыгнул, а лыжи туда падают. И застряли. А я как заору, обернулся и тут немец. Молоденький такой, глаза, главно, голубые. И тоже орет. Он на меня орет, я на него ору. И ракеты такие, синие. Он как мертвец — я, наверно, тоже ему как мертвец кажусь. Орем, орем… А я первый стрельнул. Прям в грудь. А он не падает! Упасть должон, а не падает. И так тихонечко… Мутер, говорит, мутер… Я еще стрельнул. В башку. Она в разные стороны. А из сердца как штык на меня высунется. Немец падает, а за ним сержант наш орет: «Мать твою мутер, ты ж меня чуть не убил!» А сам весь в кровище немецкой. Только крикнул и тут на него другой немец прыгнул. А ото первый, который сдох уже, мне штыком работать мешает. Я и так и эдак, а он… Убили, в общем, сержанта, а немец второй встал и на меня. Я глаза зажмурил и как ткну вперед винтовкой. И чую, чую как штык по костям скрежёт. Жутко так стало. Ладно бы мягко. Я ж думал мягко, а тут… Винтовочка рукам моим тот скрежет по кости передала. Как по телеграфу. Ага. Ухами не слышу. А рукой чую. И удивился так он, а потом мне как по каске кто-то как въехал. Я упал мордой в снег. Потом прочухиваюсь — немцев нет, меня тащит кто-то за загривок, как кошку. Я-т винтовку свою потерял, бегу по снегу, бегу. Лыжев тоже нет. Аж по пояс падаю. А где-то опять сознание потерял. Утром уже в себя пришел. В ямке лежу, значит. Пересчет идет. И прошло нас из двух тысяч только четыреста человек. Половина ранетые, половина безоружные как я. А я, хоть и контуженный, но здоровый, кровища на тебе только чужая, не своя. Вот мне лыжи с умершего дали, напялили «папашу» с полудиском и вперед, мол, ищи тарасовцев… А пожрать нет ничего у вас, а то я уже вторые сутки нежрамши…

    15.

    -Продолжайте, господин Тарасов!
    -А что продолжать-то? Двести четвертая не пробилась. Как объяснил майор Гринев — не смогли. Вышел только один батальон.
    -А остальные?
    -А я откуда знаю? Опять же… Со слов Гринева. Батальон прорвался к нам, батальон ушел в сторону Лычково, где вторая бригада действовала…
    -Очень неудачно, надо сказать… Еще хуже чем ваша, господин подполковник…
    Тарасов ухмыльнулся про себя. «Ага, хуже, конечно, куда уж хуже?»
    -Вторая воздушно-десантная бригада должна была атаковать станцию Лычково. Так? В момент атаки ее должны были поддержать войска вашего фронта, — фон Вальдерзее подошел к карте Демянского котла, висящей на стене. — Отсюда и отсюда.
    Он скрипнул карандашом по бумаге.
    -Но — увы для вас и к счастью для нас, координации операций вы так и не научились. Бригада атаковала, но мы без труда отразили ее атаки. А потом ваффен-эсэс добили десантников в этих заснеженных болотах. Ваша пехота атаковала на сутки позже. И тоже безрезультатно. Потому как поздно. Интересно, что бы вы сказали вашим гэпэушникам в оправдание?
    -НКВД…
    -Что? — недоуменно приподнял бровь обер-лейтенант.
    -НКВД, говорю, не ГПУ… Ничего бы не стал им объяснять.
    -Почему? — удивился фон Вальдерзее.
    -А зачем? Они бы сразу меня расстреляли. Кровавые сталинские палачи же, не находите?

    **

    А еще через сорок минут он влепил кулаком прям в харю:
    -Ну, здорово, тварь! Здорово, ссука! Сейчас повоюем с тобой по-настоящему!
    Гринев отшатнулся от тарасова, схватившись ха нос.
    -Ну что, Гринев…
    -Ефимыч, Ефимыч, стой! — Мачехин и Гриншпун — два здоровущих кабана навалились на мальенького Тарасова и повалили его на снег. Тот зарычал под ними, хватая помороженными губами колкий мерзлый наст.
    -Сука! Сукааааа! — ревел тот.
    А Гринев, стараясь не испачкать полушубок кровью, хватал комья снега и прикладывал их к носу.
    -Ну-ка тихо всем! — всегда тихий Шишкин неожиданно выхватил пистолет и два раза пальнул в воздух.
    Сработало.
    Тарасов перестал вырываться, а комиссар с особистом перестали его душить.
    А десантники из комендантского взвода старательно отвернулись.
    Мгновение спустя Гриншпун и Мачехин встали со снега. А потом и Тарасов, отряхивая свою кожаную курточку встал. Сначала на колени, потом и в полный свой, маленький, рост. А потом он порывисто — да так, что никто ничего не успел даже и подумать — подскочил к Гриневу и облапил его.
    -Привел? Привел, да?
    — Вряд ли, Ефимыч… Да, успокойся, ты…- с трудом вырвавшись из рук маленького, но крепкого Тарасова произнес Гринев. — Мы тут одним батальоном вышли к вам. Истрепанные по самые… По пояс.
    — Знаю! — кивнул Тарасов. — Уже знаю А ну-ка, давай подробнее!
    И Гринев, попивая горячий чай, начал рассказывать. Как двести четвертая бригада не смогла пройти через линию фронта. Все проходы немцами были надежно прикрыты. Прорвать удалось один, но фрицы после того, как первый батальон вышел на тактический простор, ударили с флангов силой не менее двух полков. И батальон, в котором Гринев шел, едва ли не в первых цепях, оказался отрезанным. Там осталась и бригада, и штаб ее. Пятеро суток промыкавшись в бескрайних лесах Демянска, они чудом вышли на позиции боевого охранения бригады Тарасова.
    — И вот еще… Держи приказ… — Гринев протянул усталой, дрожащей рукой конверт. Тарасов вскрыл его зубами, прочел… И обомлел.
    «Общее командование передается подполковнику Латыпову, в его отсутствие старшим назначается подполковник Гринев. Комсевзапфронт генерал-майор Курочкин»
    — Что за хрень? — не понял Тарасов. — А почему по рации не прислали?
    — Вы ж на связь не выходите… — пожал плечами Гринев.
    — Муха же бляха! — Тарасов аж вскочил! — У меня батареи скоро сядут эту чертову «Клумбу» вызывать! Я тюльпан, я ромашка, ага!
    Гринев пожал плечами:
    — Я-то что могу поделать? Латыпов тут?
    — А это-то что еще за хрен с горы? Какой, в пень разлапистый, Латыпов??
    -А я знаю? Представитель штаба фронта. Твоим радиограммам не верят. Говорят, панику наводишь. Они самолеты шлют, шлют, снарягу кидают, кидают…
    -Шлют? Шлют?? Снарягу??? Да их же мать фронт в дупло по самую дивизию! Каждую ночь, млять, самолеты — мимо, мимо! Как же, мать твою, у меня обморожений скоро будет полбригады! Живаго! Где Живаго?
    -Знакомая фамилия…
    -Да насрать, что знакомая! Где Живаго, мать едрить через колено!
    -Оперирует, товарищ подполковник! Велел передать, что пока не закончит, посылает всех в третью задницу четвертой мамы Гитлера!
    Дневальный втянул, на всякий случай, голову в плечи, а начштаба, особист и комиссар заржали.
    -Латыпов тут со дня на день будет. Ну не помнишь его, что ли? Лысый такой!
    — Не помню. И не представляю. И представлять не хочу! У меня плохая память на имена и даты.
    — Значит, как увидишь, так и вспомнишь, — без тени улыбки сказал комбриг двести четвертой.
    — Отлично, мать твою… Значит я тут сижу уже вторую неделю, прибегают щеглы типа тебя, и сразу давай командовать?
    Тарасов от обиды едва не плюнул в лицо Гриневу.
    — Щеглы, ага… — неожиданно согласился Гринев. — Давай к делу, а? Атака на Добросли приказана.
    Тарасов только ошеломленно закачал головой:
    — Штаб всего корпуса? Без поддержки твоей бригады? Тихо! — успокоил он жестом возмутившегося Гринева.
    — Нет у тебя больше бригады!! Нету! Есть триста голодных и безоружных людей. А кормить нам их нечем. И вооружать нечем, ерш твою душу меть!

    **
    Артем Шамриков сидел в засаде.
    На лося.
    Бригада так и сидела в болотах, ожидая неизвестно чего. Командиры чего-то бегали, суетились. Вечерами пускали ракеты. После чего ротами шарахались по лесу, собирая сброшенные с «ТБ-3» тюки на парашютах. Парашюты, кстати, без промедления шли в медсанбат.
    Иногда на импровизированный аэродром садились «уточки». В них запихивали — именно запихивали! — раненых до отказа, так, что бипланы едва поднимались над деревьями.
    Иногда Артем смертельно завидовал тем, кто отправляется сейчас на Большую Землю. Но это чувство было мгновенным, хотя и острым. А последней ночью и оно прошло.
    Их рота тогда сидела вокруг аэродрома. Десантники готовы были стрелять на каждый шорох в ночном лесу, но чаще всего оглядывались. Оглядывались на фанерные самолетики, увозившие их ребят — раненных, больных, обмороженных — домой.
    Оглядывались, пока один из «У-2» внезапно не накренился под порывом ветра и не зацепил краем крыла высоченную сосну на краю поляны. Этого самолету хватило, чтобы его развернуло, перевернуло и… И гулким хлопком бензиновая вспышка обожгла душу Артема. Больше он не смотрел на взлеты.
    А на следующий день поступил приказ — начать охоту на местную дичь. В команды были выделены наиболее опытные в этом деле бойцы. К слову сказать, большинство десантников было из таежных районов Кировской области и Удмуртской автономной республики, и бывали в лесах, но… Но охота — не война. Тут немного другие навыки нужны. Читать следы зверя, например, а не человека. На людей-то пацаны уже худо-бедно научились охотиться… Звери — они все таки хитрее. Вона недавно, ребята из четвертого батальон аж три дозора немецких положили!
    Артем шмыгнул носом и поглубже зарылся в снег. Чтобы зверь не чуял…
    Впрочем… Какой уж тут зверь… С сентября в этих лесах война идет! Хотя разведчики и мамой клялись, что свежий лосиный помет видели.
    Хорошо, батя старый охотник. Перед войной медведя брал пару раз. Велел тут лежать и не шевелиться, пока он по следам ходит.
    Артем не заметил, как начал дремать.
    В снегу засыпается хорошо… Хоть и холодно… Да уже и не холодно… Тепло… Странное такое тепло… Нежно… Людка так же обнимала…
    Внезапный шорох, сбивший снег с еловых лап, сбил сон. Шамриков еще не успел проснуться, как уже вскочил на колени и выстрелил несколько раз на звук. И лишь потом протер глаза.
    За густыми зарослями ельника кто-то грузно шевелился, издавая утробные звуки.
    «Вот пожрем! Вот пожрем-то!» — мелькнула радостная мысль. Он, торопясь, натянул лыжи, щелкнув по обледенелым валенкам пружиной и поморщился — железяка опять ударила по самому протертому месту изъерзанной обувки. А потом скорым шагом побежал к месту где упал лось.
    Шамриков раздвинул ветки и…
    Густо обрызгав кровью снег, под ногами Артема лежал отец.
    -Батя, батя, батя!! — закричал сержант и упал на колени. Он обхватил руками лицо отца, приподнял голову, заглянул в глаза.
    Почему-то ставшие голубыми. Ровно весеннее небо над ними…
    Артем тряс отца, не замечая струйки крови стекавшей из уголка рта.
    Он не заметил и того, как на выстрел сбежались бойцы, как кто-то бил его по мокрым щекам, как санинструктор сноровисто снимал полушубок со старшины…
    Он пытался схватиться за винтовку, чтобы убить в себе удушливое чувство вины. Удушливое и колющее прямо в сердце.
    Кто-то отопнул винтарь в сторону. Артем привстал на четвереньки и пополз к оружию. Но сильный удар уронил его, потом кто-то навалился на спину, заломив руки и больно замотав их чем-то за спиной.
    А потом его волокли по снегу. Жесткий наст обдирал лицо, но он этого не чувствовал.
    Он видел поголубевшие, слепые глаза убитого им отца.
    Потом кто-то кричал в ухо. Но он этого тоже не слышал. Он слышал только хрипы убитого им отца.
    Потом что-то вскипело внутри, злое, яростное, красное. Он попытался встать, но не смог, потому что все вокруг почернело от удара по голове. Его перевернули и начали связывать.
    Но он не потерял сознание, нет. Просто все стало черным, мутным, крикливым, громким, стреляющим.
    Потом он куда-то поплыл. Медленно так. Слегка раскачиваясь. Это его убаюкивало. Потом кто-то долго — совсем рядом — ругался на два голоса. Это когда земля перестала качаться. А перед глазами снова и снова всплывал отец.
    А потом вдруг его приподняло снова. Затрясло, захолодело, заморозело — так что связанные руки и ноги окончательно онемели и перестали чувствовать.
    Когда сержант Шамриков открыл глаза — над ним повисло деревянное небо.
    Он повернул голову на бок. Деревянный горизонт ткнулся трещинками. Артем повернулся в другую сторону…
    И увидел храпящего на соседней кровати отца. Тонкая нитка слюны стекала с густой его бороды.
    «Приснилось!» — жадно выдохнул сержант. Потом с силой закрыл глаза и снова открыл. А потом сел на своей кровати. В белом исподнем. Чистом… Чистом?
    Голова болела и слегка мутилась. «Жарко как натоплено» подумал он и спустил ноги на пол. И тут же закричал от резкой, сильной боли в ногах, упав на пол.
    Отец только вздрогнул и дернул головой, так и не проснувшись. А дверь распахнулась и к Артему, валявшемуся на полу, подбежала женщина в белом халате.
    — Что ты, милый, что ты! — подхватила она его под руки и потащила на обратно на кровать.
    Артем попытался схватить ее за плечо но не смог. Вместо пальцев левой руки он увидел культю, замотанную свежим бинтом.
    Он онемел. А потом, не обращая внимания на кряхтящую, закидывающую его на кровать санитарку, испуганно посмотрел на правую.
    Из-под бинта торчали два черно-синих, обмазанных чем-то желтым, пальца. Указательный, кажется. И средний…
    Санитарка закинула на матрас ноги, резко стреляющие где-то в районе голеней.
    — Где я? — хрипнул ей сержант.
    — В Выползово, солдатик, в тылу. Привезли тебя вчера. В госпитале, ты, милый.
    Сержант уставился в некрасивое, рябоватое — как у Сталина!, мелькнула дурацкая мысль — лицо санитарки.
    — Как в тылу? А батя? Что с ним?
    — Живой твой батя, вчера сразу ему операцию сделали, — зачастила санитарка. — Селезенку удалили и из печени пулю достали. Хорошо все у него… Еще спляшет у тебя на свадьбе, заместо… Вот вас вместе в палате положили, чтоб ты не волновался…
    От сердца отлегло. Сержант Шамриков снова посмотрел на отца.
    Тот продолжал храпеть, приоткрыв рот.
    — Ты тоже поспи, солдатик! — поправила она серое одеяло. А потом встала и пошла к двери. Приоткрыв ее, оглянулась и шепнула:
    — Завтра к тебе следователь придет. Из особого отдела. Ты поспи, не волнуйся, ничего тебе уже не будет…
    Сержант ничего не успел ответить, как женщина закрыла дверь.
    Он откинулся на подушку, пропахшую чем-то острым, больничным. И снова по рукам и ногам выстрелила жуткая боль.
    Он заплакал. Но больше не от боли. От облегчения, что все хорошо. От памяти, что все плохо.
    И лишь после этого вытащил руки из под одеяла.
    А потом этими синими, мертвенными пальцами стащил одеяло с ног.
    Почему-то ноги заканчивались чуть ниже колен.
    Он с силой зажмурил глаза. Открыл. Снова зажмурил. Потом прикусил язык, чтобы не закричать.
    А потом зубами стал развязывать бинты на руках.
    Долго развязывал. Санитарки бинтовали на совесть. Рычал, сплевывая нитки, но развязывал.
    А когда снял бинт — увидел, что кисти нет, а там где она должны была начинаться — неровный красный, сочащийся сукровицей свежий, пульсирующий болью шов, стянувший края обожженной йодом кожи. Кожи, скрывающей под собой неровно опиленные кости ампутированной руки.
    Артем замычал от отчаяния и с силой ударил страшной культей по краю кровати. И от боли потерял сознание.
    Когда он пришел в себя, то первым делом увидел сидящего рядом сержанта НКВД, внимательного разглядывающего лицо Артема…

    16
    — Да запил я. Достал НЗ и запил. А что мне делать оставалось? Командование бригадами перешло Гриневу, а затем еще и Латыпов появился. Да еще не забывайте про комиссаров.
    — В каком смысле «не забывайте», Николай Ефимович? — как все немцы, фон Вальдерзее очень четко выделял звук «ч», произнося его как «тч».
    — А вот в прямом, — усмехнулся Тарасов. — Чтобы принять решение по бригаде, необходимо согласовать его с комиссаром. У меня подпись — у него печать. Это еще не все. Бригадой вроде бы командую я. Так?
    — А как же!
    — А когда вышел на нас батальон из двести четвертой, то уже и не бригада. Уже Оперативное соединение. А потом еще лыжбат Латынина. И получается, что соединением командует майор Гринев. Приказы по бригаде отдаю я. И все это захерить может комиссар Мачехин.
    — Только он?
    — К счастью, только он. Комиссар двести четвертой вместе со штабом и остальными батальонами не смогли перейти линию фронта. Куда делся комиссар у лыжников — я не знаю. Вот и сами посудите — три командира, один комиссар. И все должны коллективно принять решение. Одно решение. А в ситуации, когда…
    Тарасов нервно себя хлопнул по коленям.
    — Да! Я самоустранился! Я получил приказ фронта. Приказ! Передать командование Гриневу! А я тогда зачем? Скажи мне, обер-лейтенант, зачем я тогда нужен?
    Фон Вальдерзее положил ручку на стол и поднял взгляд на Тарасова:
    — То есть вы утверждаете…
    — Да ничего я не утверждаю, — подполковник внезапно успокоился и обраченно махнул рукой, поморщившись. А потом засмеялся:
    — Тепло у вас тут. Даже муха ожила в избе.
    — Где, — непроизвольно оглянулся обер-лейтенант.
    — У печки. Так вот… Перед атакой на Добросли я и напился в первый раз Спиртом. Закусывать было нечем, правда. Мне тогда и пары глотков хватило…
    — Герр подполковник, давайте перейдем к делу, — немец снова взялся за перо. — Как вы считаете, почему ваша бригада не получала необходимого довольствия?
    — Вы же делали радиоперехваты, неужели не догадались? — ухмыльнулся Тарасов.
    — Меня интересует ваша точка зрения… — сухо сказал обер-лейтенант.
    — Все просто… Все очень просто!
    **
    Начальник штаба бригады майор Шишкин корпел над картой. Корпел, злясь на себя, на штаб армии, немцев и войну вообще.
    Вот какой идиот рисовал эту…
    Млять, без мата не скажешь.
    Ну нет тут дороги. Нету! А на карте есть. И высота 9901 вовсе не здесь должна находиться!
    Мать твою, было бы лето еще можно было бы точнее координаты дать. А сейчас хрен пойми — озеро это или болото? Одинаково снегом занесены. И как проверить, если в этом году сугробы до метра высотой? Хотя похоже, что мы все-таки вот в этом квадрате. Или в этом?
    Так…
    С юга должно быть озеро, с севера тоже… Хотя нет. Это не озера по карте. Болота. Тогда похоже, вроде. Ну вот точно. Смотрим…
    Да, мать твою через горизонт да в седьмое небо! Нет у Чернорученки такого изгиба! По карте нет… В жизни есть.
    — Тьфу, блядина ты такая! — Шишкин откинул карандаш, которым он отмечал расположение батальонов и распрямился.
    Спина гудела. Уже третий час он пытался понять, где они находятся. И все не сходилось.
    Он выскочил из норы, по недоразумению называемой штабным блиндажом бригады, на воздух.
    Штаб, ага… Из всего штаба только он, да командиры с комиссарами. Ни тебе толковых данных от разведки, ни тебе оперативного отдела. Адъютант да ты. Да связисты.
    Кто гребется в снег и грязь? Наша доблестная… Легки на помине, черт, черт, черт!
    — Товарищ майор, через десять минут сеанс связи! — встревоженно напомнил Шишкину начсвязи старший лейтенант Ларионов.
    Шишкин кивнул:
    — Огня дай!
    Ларионов протянул трофейную зажигалку и чиркнул колесиком. Шишкин наклонился. И на секунду дольше, чем обычно, пыхал папиросой над бензиновом огоньком, ловя тепло. А потом засунул руки в карманы штанов. Все-таки хорошо жена придумала — пришить резинку к рукавицам.
    — Диктую, старлей! Квадрат… — Шишкин говорил сквозь зубы, держа тлеющую папиросу.
    Через пару минут Ларионов шел к радистам, уже развернувшим свой тяжеленный гроб… У старшего лейтенанта Ларионова жены никогда не было. Он, конечно, собирался жениться. До войны. И даже невеста была. С Киева дивчина. Но не успел. После войны, может быть…. Может быть, поэтому он свои двупалые — для стрельбы — рукавицы потерял в первый же день. А потом снимал с убитых и снова терял. И сегодня утром потерял. Вот, блин же, спать ложился — под голову, вроде положил обе рукавицы. Проснулся — одной нет. Ну, нет и все! И именно правой!
    И когда он записывал на коленке координаты сброса снабжения — рука его чуть-чуть дрогнула. Нет, он, конечно, запомнил, что ему говорил Шишкин. Но, когда, подошел к радисту — просто отдал ему обрывок оберточной — от пачки патронов — бумаги, на которой было нацарапано:
    «Курочкину. Ватутину. Прошу в ночь на 19-20 сбросить продовольствие. Координаты квадрат 9081 и разрешить выполнять задачу (Добросли) после получения продовольствия — голодны, истощены. Гринев, Латынин, Тарасов, Мачехин»
    — Передавай, — Ларионов протянул листочек радисту. — Связь есть?
    — Есть, товарищ старший лейтенант! Две минуты до связи! — ответил сержант Васенин. — Вы это… Отдохните пока.
    Лейтенант кивнул и улегся рядом, под старой березой, на которую была закинута антенна. Почему-то, когда долго не ешь, спать хочется, спать… Ларионов прикрыл глаза и тут же вспомнил вкус мороженого в ЦПКИО…
    У сержанта Васенина тоже жены не было. И даже девушки, с которой бы поцеловаться, еще не было. Не нашел еще ту, которую целовать хочется. Да все впереди еще!
    Он осторожно развязал узелок на руке. Зубами. Второй кисти уже не было. Осталась где-то в демянских болотах. Но сержант Васенин не ушел в санбат. Нету тут санбата. Туда только тяжелораненых, вон Петьку туда уволокли, его крупнокалиберный достал. Прям в пузо. А ведь жив, чертяка остался! А Васенин, что? Ну, оторвало левую, еще же одна есть! Этак, если все в санбаты бегать будут, кто на рации работать останется?
    Забавно как — кожа с обмороженного пальца сползла как чехольчик. Сволочь эта кожа — цепляется за бинт.
    Сержант машинально сунул указательный палец правой руки в рот, пытаясь откусить отмершую кожу. До связи оставалось еще секунд тридцать. И ведь откусил. И даже не больно. Это, действительно, не больно. Умерла и умерла! Твою мать, а вот теперь больно стало…
    Сержант Васенин, разжевывая кусочек своей же кожи со своего же пальца, долбил по ключу указательным мясом:
    «КрчкВтут. Прош в ноч на 19-20 брос прдвльстврдинты кадрт 908…»
    — Товарищ старший лейтенант, а товарищ старший лейтенант! — Васенина трясло как цуцика. То ли от холода, то ли от боли в левой руке.
    — А? Что? Где? Кто? — вскочил старлей Ларионов, утирая красные, с постоянного недосыпа, глаза.
    — Это семь или единичка? — культю из-под полушубка сержант Васенин не доставал. Подбородком показал. Обросшим, правда, не по уставу. Палец же «здоровой» руки держал на ключе. Здоровой, ага…
    — Семерка. Видишь же — палочка попереком?
    — Извините, товарищ старший лейтенант! Не разглядел!
    Ларионов махнул рукой и улегся обратно. В снежную яму, служившую ему и постелью и… Господи, да как же ее звали-то? Киевлянку ту? Нина, Ника?
    Васенин же закусил губу и… Да что ж так холодно-то? Трясет всего…
    «…7 и рзршить вплнять здачу Дбрсл после плученя прдвстлия — глодн, истщен»
    Через несколько минут:
    «Повторите передачу!»
    Васенин зажмурился. Опять зажмурился. Не впервой…
    «КурВат… прдв глд рзрш Дбрсл…»
    Трясет-то как! Лишь бы точку с тире они там не перепутали!
    «Повторите передачу!»
    Сосредоточиться… Держи палец над ключом, держи, тварь!
    Васенин облизнул кровь с лопнувшей кожи:
    «К О О Р Д И Н А Т Ы…»
    Вообще-то этот клочок надо было бы сохранить. Так полагается. Для командования, для истории, для потомков… В сейф бригадный, за печатью и подписями. Для истории. А тут «как полагаться» нельзя. Тут надо — как сможешь. … В баню бы сходить…
    «Для истории, для потомков… Но это, потомки… Вы как-нибудь там сами в вашей истории разбирайтесь. Мне бы радиограмму передать…» — Васенин ухмыльнулся, представив себе потомков, обсуждающих его, сержанта-радиста.
    «Наверно при коммунизме будут жить, на планеты летать, этот как его… Марс!»
    Ерунда же какая в башку придет! Какие, нафиг, ариели с аэлитами?
    Работай, сержант, работай!
    Через десять минут радист Васенин передал, наконец-то, радиограмму. И, наконец-то, получил подтверждение о приеме, поджег бумагу и улегся рядом с лейтенантом. Спиной к нему. И толкнув его локтем, чтобы подвинулся. Тот хмыкнул чего-то. Васенин же бездумно стал смотреть на маленький огонечек, протягивая к нему капающую кровь с указательного пальца хорошо, что правой руки. Вот если бы тогда не левую оторвало. Чего бы тогда сержант Васенин делал бы? Или вон снайпер тогда Мишку. В лоб. Убил. Между бровей. Так же и лежит там, в сугробе. Вернуться бы… Похоронить бы.
    И сержант Васенин стал вылизывал кусочки кожи, застрявшие между зубов. Жрать хотелось очень.
    Этой же ночью «Бостоны» транспортной авиации Северо-Западного фронта сбросили тюки с продовольствием и боеприпасами в темноту демянских болот. Прямо на позиции немцев…
    Еще раз мимо, мимо…

    17.

    -Таким образом, Вы, подполковник, утверждаете, что не принимали участие в разработке операции?
    -Никак нет, герр обер-лейтенант. Перед атакой бригадами, вернее моей бригадой и остатками бригады Гринева, деревни Добросли, в наше расположение прибыл представитель штаба фронта полковник Латыпов. Формально для проведения инспекции, фактически же он стал руководить соединением.
    -Расскажите подробнее о Латыпове.
    -А что о нем рассказывать? Полковник и полковник. Смелый, решительный, властный. Оперативник. Вместе с ним прибыли так же майоры Решетняк и Степанчиков. Первый — разведчик, второй — авиатор.
    -То есть, Николай Ефимович, Вас, фактически отстранили от командования бригадой? Я правильно понимаю Ваши слова? — сказал фон Вальдерзее. — И как вы оцениваете это ммм… положение вещей.
    «Все-таки фриц не по-русски фразы строит, не по-русски…»
    -А как тут можно оценить? — ответил Тарасов. — Майор Гринев фактически сорвал всю операцию. Не смог пробиться через Полометь. Батальон его вышел к нам фактически безоружным. Винтовки и автоматы. Да и то — не у всех. При этом батальон неизвестно где шатался. Двое суток! За это время гитлеровцы… То есть ваша разведка уже нащупала наш лагерь и стала блокировать его. Еще немного, задержись мы еще на сутки — нам было бы не вырваться из кольца. Так и сдохли бы на болотах. Прибытие представителей штаба фронта расставило все по своим местам. Мы начали действовать, но вы уже были готовы. А ведь сила десантника — в скорости и неожиданности. Действия же соединения стали предсказуемы… К сожалению… Это не учли ни Ватутин, ни Латыпов, ни, тем более, Гринев.
    -Господин подполковник, а ведь Гринев не так уж и виноват… — внимательно посмотрел на Тарасова обер-лейтенант.

    **

    За время вынужденного ожидания гриневской бригады на основной базе саперы выстроили штабной шалаш.
    Здоровущий, укрытый сверху парашютным шелком. С легкой руки разведчика Малеева шалаш стали называть шелковым. Так и прижилось. В этом «шелковом шалаше» дневал и ночевал мозговой центр бригады.
    После принятия радиограммы из штаба о прибытии полковника Латыпова ждали темноты. Координаторы должны были прыгнуть на парашютах.
    И вот уже стремительно темнело. Синее мартовское небо сиреневело, затем чернело, и только красный закат кровавил на западе. «Опять мороз будет» — тоскливо подумал военврач третьего ранга Николай Живаго. — «Опять помороженные будут. Днем все тает, ночью льдом схватывает. Просушиться бы… Да где? В Малом Опуево только сотню самых тяжелых оставили. А всю ораву только в Демянске можно разместить по домам. А его сначала взять надо. Что там начальство думает?»
    Живаго докуривал самокрутку, свернутую из табачной пыли, пополам с прошлогодними листьями. Огонек обжег распухшие пальцы, тогда доктор достал из кармана спички. Взял две палочки и зажал окурочек ими. И снова затянулся.
    А из «шелкового шалаша» вылетел с матом кто-то невысокого роста. В сумерках военврач не разглядел — кто это. Но по голосу догадался — комбриг. И Живаго поспешил удалиться — Тарасов был горяч в гневе.
    А потому врач не увидел, что за Тарасовым вышел Мачихин.
    -На, комиссар, читай!
    Тарасов сунул Мачихину клочок бумаги:
    «Выполнение задачи вы недопустимо затянули. Будете отвечать лично, Тарасов и Мачихин. 19.03.42 Курочкин»
    -Мда…- буркнул гигант Мачихин. — Можно подумать мы до этого заочно отвечали…
    -Ты, Ильич, подумай, а? Сначала этот придурок прорваться не может, затем шляется неизвестно где, мы людей теряем, скоро уже полбригады поморозится, а теперь мы еще и затянули? — когда Тарасов кипятился речь его становилась сбивчивой.
    -Язык у тебя за головой не поспевает, Ефимыч!
    -Расстрелять бы этого Гринева, к чертовой матери!
    Мачехин покачал головой:
    -Ох, и кипяток ты Ефимыч, ох, и кипяток… Теперь понимаю, за что тебя арестовали в тридцать восьмом…
    Тарасов прищурился и напрягся.
    -За язык твой несдержаный, вот за что. Болтал бы меньше, думал бы больше…
    -А ты меня, Ильич, не учи и не лечи! И Родина и партия меня простили. И доверили бригаду, и в тыл к немцам послали. А если бы не простили, разве доверили бы? — зло сказал подполковник.
    Мачехин успокаивающе похлопал Тарасова по плечу и загудел басом:
    -Ишь как ты казенно заговорил-то… Родина простила, партия доверила… Теперь нам это прощение и доверие снова заслужить надо!
    -Прости, Ильич… Погорячился… — Тарасов быстро отходил от вспышек гнева, случавшихся с ним все чаще и чаще.
    Мачехин только хотел предложить Тарасову вернуться в штаб, как в небо над Невьим Мхом взлетели три красные ракеты. А с севера накатывался неспешный гул тяжелых самолетов.
    -Тэбешки! Никак Латыпов со товарищи прибыл? Не ошиблись координатами, надо же!
    Тарасов и Мачехин побежали к аэродрому. Если так можно назвать расчищенную полосу в полторы сотни метров шириной и восемьсот метров длиной. Руками, расчищенную, между прочим, помороженными руками саперов, комендачей и всех, остальных, кто боевое дежурство не нес. В том числе, и легкораненые. Сначала раскидали снег, а затем, накинув веревки на бревна, волокли их по взлетно-посадочной полосе, утрамбовывая снег. Адская работа! Зато сейчас «ушки» садятся легко, и даже особо смелые пилоты на «тэбешках» умудряются приземляться на пятачок.
    Но сегодня пилоты этих трех самолетов не рискнули. Два из них снизились до ста метров и вниз полетели грузовые контейнеры, с привязанными оранжевыми лентами. А третий кружил поодаль. Когда транспортники «отбомбились» — третий зашел чуть выше. И над базой бригады раскрылись три парашюта. Хорошо, что ночь была безветренной…
    А через час началось совещание комсостава соединения.
    -Доложите обстановку, Тарасов! — с места в карьер взял Латыпов.
    -На данный момент бригада потеряла пятьсот девять человек обмороженными ранеными. Из них эвакуации требуют двести тридцать семь человек. Убитых и пропавших без вести около трехсот…
    -Что значит «около», подполковник? У вас, что учет потерь не ведется?
    -Точный подсчет пока невозможен, товарищ полковник! Бригада постоянно ведет боевые действия и потери несем ежечасно. И больше всего от холода и голода. Пятьсот раненых было на утро. Сейчас я не могу сказать, сколько из них переживет эту ночь и сколько к ним прибавится к утру.
    -Значит вы уже потеряли треть бригады, Тарасов! Бесполезно и бесцельно! Почему не обеспечиваете себя продуктами, как было запланировано штабом фронта? От вас только слезные радиограммы о помощи! У вас тут благородные девицы или советские десантники?
    Тарасов опять начал закипать, но смог сдержаться. Лишь зло крикнул:
    -Адъютант! Шашлыка принеси. Три порции. Гостям. Они с дороги устали! И чай организуй!
    -Ну вот — шашлыком балуетесь, товарищ подполковник! — засмеялся Латыпов, но тут же посерьезнел. — Почему срываете график операции?
    -Из-за этого… — кивнул Тарасов на побагровевшего Гринева. — С ним только в городки играть. Воевать Гринев не умеет. Бригаду свою проср…
    -Выбирай выражения, Тарасов! — вскочил Гринев и стукнул кулаком по столу.
    -А ты лучше мне объясни, где вы шлялись? И почему за твое разгильдяйство должны отвечать мы? — Тарасов тоже вскочил.
    Злыми взглядами два комбрига буравили друг друга. Первым отвел взгляд, все же, Гринев:
    -Я не обязан перед тобой отчитываться!
    Тарасов заорал на него:
    -А ты перед моими бойцами лучше отчитайся, сволота!
    -Что?? — взревел Гринев и схватился за кобуру.
    Назревавшей драке помешал Латыпов:
    -Смирно! — рявкнул он, тоже вскочив. — С таким настроением воевать нельзя. Вы погубите и операцию, и бойцов, и друг друга. Приказываю! Прошлое забыть до возвращения домой. Будем разбираться там — кто виноват и что делать. Вольно.
    Дождавшись, когда Гринев и Тарасов сядут, продолжил:
    -Эвакуацию я обеспечу, со снабжением вопрос тоже решим. Теперь будем думать над операцией по захвату Доброслей.
    -Товарищи командиры, разрешите? — в шалаш вошёл адъютант. Перед каждым из гостей поставил крышку от котелка. На каждой крышке лежал прутик с нанизанным мясом, сочным, шипящим — только что с огня.
    -Ну вот, а вы говорите… — улыбнулся Латыпов. Взял прутик, поднес ко рту… И тут на его лице возникла гримаса недоумения. А потом, почти мгновенно, он брезгливо поджал нос:
    -Что это?
    -Шашлык, товарищ полковник.
    -Он же, он же…
    -Слегка подтухший. Это мясо с павших прошлой осенью лошадей.
    И полковник Латыпов, и Решетняк со Степанчиковым положили мясо обратно. И только тут Латыпов увидел, что и Шишкин, и Гриншпун, и Мачехин, не говоря уже об адъютанте и радистах, сидевших в углу тихо, как мыши, — стараются не смотреть на воняющий «шашлык десантника». Только непроизвольно сглатывают слюну.
    -Чай, пожалуйста, — бесстрастно сказал адъютант, поставив три кружки со странным зеленым напитком, — это сосновый. Есть еще еловый, но этот мягче. Не так смолой отдает. Врачи говорят, от цинги помогает. Так что вы угощайтесь.
    Латыпов посмотрел на своих майоров. Кивнул. Те поняли его без слов.
    И стали выкладывать из вещмешков богатство — консервы, хлеб, чай, даже круг колбасы.
    -Давайте-ка перекусим, товарищи командиры, а потом продолжим. Старший лейтенант! Забери… это! — кивнул полковник на «чай» и «шашлык». Адъютант кивнул.
    Через несколько минут стол был накрыт. Жестом фокусника Латыпов достал из своего мешка бутылку коньяка «Двин»:
    -Опля! Думаю, не помешает! А только поспособствует… Между прочим, сам комфронта послал!
    Совещание шло почти до утра. Утрясали мельчайшие элементы операции. Еще бы… Там, в Доброслях находился штаб всей окруженной группировки врага. Сам генерал Брокдорф со всей своей поганой свитой! Если операция удастся — паника гитлеровцам обеспечена! И наши войска, наконец-то, додушат фрицев в Демянском котле!

    **

    А в Малом Опуево гарнизон сержанта Фомичева готовился к очередной атаке фрицев. Пятой. Или шестой?
    Фомичев со счета сбился, честно говоря.
    Прошло уже четыре дня с того, как десантники выбили немцев из деревни и обустроили тут базу для тяжелораненых.
    Бабы разобрали их по домам. Раненые отлеживались в тепле, обмороженные оттаивали с помощью женской ласки — материнской ласки. Пацанам было по восемнадцать-девятнадцать лет, а в деревне жили, в основном солдатки да матери солдат. Мужиков-то еще летом забрали. А прошлой осенью вся молодежь — ровно по наитию — ушла на восток. Вместе со колхозным стадом.
    Вот еще бы кормежка нормальная была бы…
    Да где там!
    Картошка, свекла да капуста. Вот и весь рацион.
    Немцы еще в декабре забрали со дворов всю неэвакуированную живность. Куриц там, коз…
    Только Тоньке-агрономше немецкий офицер оставил корову. Мол, больная та корова, сказал. А сам поселился у нее дома.
    -Значит, приехали они. На двух машинах, больших таких. И телеги три. Ходят по дворам, собак стреляют, кошек пинают. А курам башки сворачивают и в телеги. Коз тоже — стреляют и в кузовы. А мы что, кричим, ругаемся — а они тока ржут в ответ, да пинаются. Нюрка как бросится на ахфицера, у нее ж детей пять штуков, солдат ихний — хлоп из ружжа. Нету Нюрки. Детишек -то мы разобрали по хатам. А они собрали мясо — и уехали. Вечером вернулися. Ахфицер к Тоньке пошел жить. К солдатке-то… Тьфу!
    -Агриппина Матвеевна, дальше то что? — спросил у старушки сержант Фомичев.
    -А што? Она, значитца, корову держит — немцев молочком со смятанкой кормит. Ну и нам продает. Не всем, конешно, а тока тем у кого детеныши. А нам покупать-то нечем, ак мы в лес ходили, дрова делали. Приташым вязанку — нам-от стаканчик молочка-то, да… Я-то ладно, котейка да я. Муж-то еще девять лет помер, когда голод-то был. А детишек, так и не случилось, не дал Господь… Ак я то молочко соседкам, у кого детишки. А Гришка в феврале помер…
    -Какой Гришка, тетя Агриппина?
    -Да, котейка мой! Залез к Тоньке в хлев, и немец его тамака стрельнул… Он, вишь в ведро свалился, когда лакал!
    -Мать…
    -Да ладно, сынок, заведу я еще котейку. А вот детишек-то как бабы заведут, ежели вас на войне поубивают? Охохо… Иди, сынок, чай заботы у тебя военные? Прости старую, каркаю тебе под руку…
    Агриппина Матвеевна поправила серый платок на голове, повернулась и пошагала, переваливаясь по свои старушечьим делам.
    Сержант Фомичев долго смотрел ей в след. Потом поглядел, прищурившись, на желтое мартовское солнышко, и пошел к позициям.
    Хотя весь гарнизон и составлял всего лишь двадцать бойцов — оборону они держали крепко. Спасибо немцам, кстати. На второй день после взятия деревни в одном из сараев Фомичев обнаружил в сарае склад мин. В основном, противопехотных.
    Немцы могли атаковать только с одной стороны. С дороги, ведущей к Большому Опуеву. С севера и востока деревню прикрывали поля и леса. С запада — речка Чернорученка и болото Невий мох. И только с юга вела дорога — узкий зимник. Именно эту дорогу Фомичев и перекрыл противотанковыми, густо пересыпав их противопехотками. И в первую же атаку у немцев подорвался там танк. И запер дорогу напрочь. А по полям танки идти не могли — глубина снежного покрова достигала полутора метров. Зима-то была снежной. Немцы пытались пройти пехотой по полям — но и там Фомичев щедро раскидал мины. Да и атаковать, проваливаясь по пояс в снегу, немцы не умели. Так атаковать никто не умеет. Кроме финнов. Финский лыжный батальон и ударил по десантникам позапрошлой ночью. И только трофейный «МГ» с чердака вовремя ударил по цепи летящих по целине финнов. Ночи-то морозные, лунные… Так цепью и лежат, сволочи.
    После чего немцы подозрительно притихли.
    Даже авиация не долбит! Впрочем, это понятно. Аэродром-то наши еще в первые дни накрыли.
    -Живы, бойцы? — Фомичев спрыгнул в траншею.
    -А фиг ли нам, сержант! Еще б табачку с водочкой, можно тут и до Победы прожить!
    -Победу нам самим надо сделать, боец… — буркнул Фомичев. — Как тут у вас?
    -Тишина, сержант! Солнце греет, птички поют. Весна скоро! Что из штаба, какие вести?
    -Никаких, пока. А вы тут не расслабляйтесь. Немец, он хитрозадый. Каверзу точно думает. Ежели что… Я в штабе.
    Штабом десантники Фомичева называли единственный в деревне полукаменный дом — низ кирпичный в три слоя, верх деревянный в два бревна. Даже минометчики немецкие не могли разбить его стены. И узкие окна первого этажа надежно предохраняли от осколков. Богатей, видать, строил еще до Октября.
    Здесь же и жила Тонька со своим «велетинаром»… Сучье вымя…
    Коля Фомичев плотно закрыл дверь. В лицо пахнуло сладким теплом и запахом сушеной свеклы. Как дома. Мамка из морквы и свеклы «камфеты» делала, нарезала долечками и сушила на печке. Сладкиеее…
    В подвале десантники нашли мешок свеклы. Сначала так по паре сожрали, потом обо… обделались красно-жидким в сортире. Пришлось делать паренки. Это когда свеклу или ту же морковку, или даже репу — нарезаешь мелкими кусочками, паришь в чугунке, а потом высушиваешь на печке — вкуснейшая вещь! Камфеты, да… Как ириски, которые сержант Фомичев пробовал только раз. В самом Кирове, на вокзале.
    А в избе на этот запах не обращали внимания. Бойцы яростно спорили о чем-то.
    -А я не женился! Она хотела! Мать хотела! И ее мать хотела! А я не женился! Понял?
    -Ну и дурак!
    -Дурак, дурак, да? А вот ты мне скажи, женился бы я, а утром в военкомат!
    -Ну…
    -Жопу гну! Я в деревне последний парень остался. Только малолетки. Да пацаны постарше домой стали вертаться. Вона мать писала — в феврале Митька вернулся. Сосед. Гармонист первостатейный был. А безрукий сейчас. По плечи вырвано все.
    -Ну…
    -Не нукай! Не запряг! Рук нет, а мужицкий корень на месте! Бабы-то терпеть не умеют. Женился бы я, распечатал бы… А она к Митьке-безрукому. Ладно-то или как?
    -Не ладно. А с чего взял, что она к Митьке-то побежит? Он ж ее даже прижать не сможет.
    -Бабы — они такие. Прижать не первое дело. Сила мужицкая в другом месте! — Высокий парень у окна нервно колотил по стене крепко сжатым кулаком. — Вот выберусь отсюда — первым делом в банно-прачечный отряд пойду.
    -Корнем трясти? — хохотнул кто-то в темноте далекого угла.
    -Дура ты! Дура! Я девку голой только на пруду из кустов видал!
    -Сам ты дура, Фофанов. Мог бы и не только поглядеть, а и полапать как следует! Женился бы и хорошо.
    -Ну уж нет! Вернусь — первым делом под подол ей полезу. Проверять. Целая она или нет.
    -А ну не целая — тогда как!
    -Убью, — сказал Фофанов. Спокойно так сказал. — Ее убью, хахаля убью и председателя убью.
    -А председателя-то за что? — удивился голос.
    -А что не доглядел…
    -Эх… Да разве тут доглядишь… — вздохнул кто-то еще. — Как там в песне-то… «И у детской кровати тайком, сульфазин принимаешь…»
    -Слышь, Колупаев, я ведь и тебя сейчас прирежу… — Фофанов стал медленно приподниматься.
    -Стоять! — Фомичев рявкнул, перекрыв назревающую драку. — Обалдели, что ли? Немец вот-вот атакует, а они тут из-за баб несуществующих решили зубы друг другу посчитать!
    -Извини, Фомичев! Тут чего-то Фофанова на воспоминания понесло.
    -А ты, зубоскал, и готов поиздеваться, да?
    Сержант Паша Колупаев встал из своего угла, тяжело вздохнув:
    -Серег, извини, не со зла я!
    Фофанов молча кивнул. Потом пожал протянутую руку Колупаева.
    -Новости есть?
    -Есть, Паш… Выйдем?
    Фомичев и Колупаев вышли на воздух. Солнышко яростно наверстывало упущенное зимой, стуча капелью по уцелевшим наличникам.
    -Донесение из штаба бригады, Паш. Уходим.
    -Куда?
    -Обратно на базу. Аэродром готов, эвакуация раненых начинается. Слава Богу, отлежались тут в тепле, подкормились немного…
    -Картохой вареной…
    -В лесу и картохи-то нет.
    -Тоже верно. Прислали кого?
    -Нет. Сами будем вытаскивать до базы.
    -Звездец… Нас тут двадцать здоровых и сотня раненых! По пятерых на брата! Тарасов чем там думает-то?
    Колупаев аж схватился за голову, обдумывая — как лучше эвакуировать раненых.
    Фомичев вздохнул:
    -Паш… Часть раненых своим ходом доберутся. Тут всего пять километров. На полпути встретят, помогут, дотащат ослабевших.
    -А если…
    -А если немцы… На этот счет, надо прикрытие оставить. Человек пять. С пулеметом и ПТР.
    -Понятно…
    Потом сержант Колупаев посмотрел в глаза сержанту Фомичеву и…
    -Да, понял, Коль, понял. Я останусь.
    -Паш… Я бы, но приказ-то мне…
    -Нормально все будет, Коль… До темноты выждем и к вам рванем! По рукам?
    Они пожали руки и разошлись — каждый по своим делам.
    А еще через два часа прощались снова.
    -Догоняй!
    Фомичев надел веревку от самодельных волокуш на грудь и сделал шаг вперед. На волокушах лежал, так и не пришедший в сознание со дня атаки на Опуево, какой-то неизвестный Колупаеву боец.
    Колонна раненых двинулась в лес. Каждый из здоровых тащил такую же, как сержант Фомичев, волокушу. Рядом с каждым шли, пошатываясь, те, кто мог ходить. Шли на запад. Русские солдаты привыкли ходить на запад. Хоть и темна вода в облаках, но и в эту войну — так они надеялись — дойдут до запада. Никто из них не помнил — как родился, никто не знает — как умрет. А женщины смотрели на их бритые, когда-то затылки. Забинтованные, грязные, обросшие затылки. Никто из бойцов не оглядывался. Они отступали на запад.
    А какая-то бабушка крестила и кланялась каждому из колонны:
    -Святый Боже…
    Голова забинтована, глаз нет. Но идет сам, держась за плечо товарища. И несет винтовку.
    -Святый крепкий…
    У этого оторвана рука по локоть. Лицо бледное-бледное. Идет. Оглядывается. За ремнем граната.
    -Святый безсмертный…
    Лежит на волокуше. Смотрит в небо. Глаза пустые-пустые. Голубые-голубые. Открытые. К небу закрытыми глазами не подняться. А пальцы живые. Почерневшие. Обугленные морозом. Стучат, стучат что-то морзянкой по саням.
    Старушка хватает проходящих мимо. Сует вареную картошку в мундире. Десантники — кто может — кивком благодарит ее…
    И никто не спросит, как зовут бабушку. Сил нет. Безымянные бабушки войны…
    -Опять мужикам кровушку проливать… — шептали бабы во след.
    Колупаев сплюнул три раза через плечо, глядя на уходящую колонну:
    -По местам! Трапезников, Коврига — на левый фланг. Противотанковое возьмите. Васильев, Паньков — на правый. Ждем до темноты плюс час. Потом уходим за колонной.
    -Лады, командир! А ты где будешь?
    -На чердаке за пулеметом. Если немцы атакуют — Васильев!
    -Я!
    -Бьешь из противотанкового по бронетехнике. Только когда втянутся на поворот, понял?
    -Не дурак, Паш… Понял.
    -Я пехоту отсекаю. Да продержимся, парни! Не пройдет тут немец!
    Колупаев еще раз бросил взгляд назад. Колонна уходила в лес. Медленно уходила. Изо всех сил уходила.
    -По местам, ребят…
    Звонкая такая тишина… Как будто война где-то там, далеко… За лесным полумраком…
    Первый разрыв случился, когда он только-только вошел в бывший их штаб. Сержант рванул на второй этаж. Еще взрыв! Осколки застучали по стенам.
    Колупаев упал на пол и пополз к пулемету. Где-то хлопнул миномет, застучали автоматы.
    Он осторожно выглянул в узкое окно.
    Немцы на этот раз поступили…
    На дороге стоял танк и время от времени хлопал по деревне фугасными. Лениво так хлопал. Не спеша.
    А в атаку шла пехота. Тоже не спеша. Лениво так. Еще и ржут, сволочи… Видно как ржут. А перед немцами идут бабы. И дети. Некоторые на руках. Кричат, визжат… Гады! Глаза бы закрыть, нельзя, нельзя.
    Колупаев закусил губу. Пацаны молодцы — ждут, не высоваются, терпят. Небо-то как высоко… Рукой не достать… Смотри! Смотри!!
    Толпа прошла по воронкам, оставшимся после предыдущих атак. Сейчас ступят на мины… Немцы остановились. Ждут, ссуки, ждут… Сейчас… Вот уже можно над головами по каскам очередь дать, чуть позже… Чуть…
    -Аааааааа!!!! — закричал кто-то в траншеях и бросился вперед с автоматом наперевес. И тут же упал, сбитый метким выстрелом. Махнул рукой, как птица…. Ага… В белых маскхалатах, за дорогой, лежат еще фрицы. Хитрые, сволочи! По месту, откуда выскочил то ли Ванька Паньков, то ли Сашка Васильев ударил еще одним фугасом танк.
    Бабы и дети завизжали и попадали на землю.
    Паша не вытерпел и вдарил очередью над толпой в самую гущу фрицев. На, ссуки, на! Как тараканы побежали в разные стороны!
    Танк стал разворачивать башню, целясь по дому.
    -Трапезников, давай, давай же!
    Хлопнуло ПТР. Пашка увидел, как высекла пуля сном искр по броне. Смазал, чертяка! Давай еще раз!
    Танк дернул чуть назад, пернув синим бензиновым выхлопом.
    Колупаев бил короткими очередями по залегшим фрицам, стараясь не задеть визжащую кучу баб. Самые умные из немцев подползали к этой толпе, поняв, что русский пулеметчик бережет своих.
    Вдруг, словно какой-то шуткой, паша Колупаев вспомнил фильм, который показывали им перед самым выходом на задание. «Александр Невский» Там немцы тоже детей в огонь кидали. Песня там была правильная… Как это… Вставайте люди русские, на эээ… славный бой, на смертный бой, вставайте люди русские, парам-пам-пам… Как там дальше?
    -Давай, Серега! Давай!
    Серега Трапезников не успел попасть. Сделал еще выстрел, но пуля опять цвиркнула по квадратной башне немецкого танка. Тот ответил новым выстрелом. Чуть промазал, но… Длинный ствол противотанкового ружья изогнуто упал в нескольких метрах от траншеи.
    -Ну, фашисты… — Паша метнулся за стенку -раз-два-смена ствола! Потом метнулся к дальнему окну — ушли наши, ушли! И глупо, очень глупо дал очередь по танку. Надеясь попасть по щелям, что ли?
    Заскрипела башня. Немец чуть дернул вверх ствол танковой пушки, потом право-влево…
    Бабушка в детстве так крестила перед сном.
    А потом упала ночь на глаза.
    Закончилась она, когда Пашка открыл глаза. Над ним стоял немецкий офицер и зло улыбался, вытирая кровь, текущую с рассеченного лба.

    #2140676
    Helga X.
    Участник

    18.

    -Значит и в разработке, и в самой операции, Вы участия не принимали, так герр подполковник?
    -Так, господин обер-лейтенант. Не принимал.
    -А руководил операцией…
    -Майор Гринев и полковник Латыпов, господин обер-лейтенант.
    Фон Вальдерзее был удивлен. Даже более того… Потрясен!
    -В вермахте такое невозможно, герр Тарасов. Снимать командира подразделения во время операции это… Это, как минимум, безответственно! А чем Вы занимались все это время?
    -Пил. Можете так и записать в протоколе — «Был в запое»
    -Вы не шутите, Николай Ефимович?
    -Да какие шутки, господин обер лейтенант. Фактически я был арестован. Сидел в отдельной землянке, под охраной четырех особистов и глушил водку.
    -Вы, русские, любите этот напиток, я знаю! Кстати, не хотите коньяка? Французского! Такой вы, вряд ли пили в России.
    -С удовольствием, господин обер-лейтенант!
    Фон Вальдерзее встал из-за стола и подошел к двери, рявкнув по-немецки:
    -… … …
    Через минуту появился солдат с подносом, на котором стояла пузатая бутылка коньяка, нарезанный лимон, солонка и сахарница, и тонко порезанная ветчина с черным хлебом. Пожаренным, между прочим! А ведь немец ждал этого момента, психолог, мать его прусскую…
    Фон Вальдерзее плеснул коньяка в бокалы. «Интересно, где он в этой деревне бокалы взял? С собой что ли таскает?» — подумал Тарасов.
    -Прозит, Николай Ефимович!
    -Будем здоровы, господин обер-лейтенант.
    -Вы можете называть меня просто Юрген. Прозит!
    После ареста Тарасов не пил вообще. До самой войны. И только здесь, в демянских снегах, вечерами иногда выпивал водки. Грамм пятьдесят. Перед сном. А коньяк он вообще терпеть не мог. Но сейчас выпил и поморщился. «Что «Двин», что «Курвуазье» этот хваленый… Однофигственно клопами воняют…»
    От лимона Тарасов отказался, а вот ветчиной закусил. Не удержался. Съел аж два куска.
    -Николай Ефимович, — фон Вальдерзее с удовольствием закусил посоленной долькой лимона. Даже раскраснелся… — Вернемся к Доброслям… Командование соединением было в курсе, что десантников там ждали?
    -Конечно, нет, Юрген. Но я понимал, что атака будет не такой легкой, как ее рисовал Гринев. К сожалению, я был прав.
    -К сожалению? — приподнял брови немец.
    -Для меня — да!

    **
    Чувство тревоги не оставляла Мачехина. Вроде все шло по плану — батальоны четырьмя колоннами обходили Добросли — с запада и юго-запада идут первый и второй батальоны. Третий и гриневцы — с востока. Четвертый прикрывает тыл атакующих. Почти две тысячи десантников скользили по снегу в самое сердце котла.
    Но смутная тревога грызла и грызла комиссара. Ссора между Гриневым и Тарасовым ни к чему хорошему привести не могла. А как примирить их — Мачехин так и не придумал. Впрочем, если операция удастся, все обиды останутся в прошлом.
    Должна удастся. Должна! Непременно! Бойцы уже набрались боевого опыта. С продуктами, правда — беда. В лучшем случае, две трети нормы получают. Ничего — возьмем Добросли…
    Жаль, погода ненастная. Поддержки с воздуха не будет. Как Латыпов и Степанчиков ни просили, штаб фронта ответил, что тучи разгонять не умеют. А вот фрицы летают… Над самыми деревьями транспортники туда-сюда сновали вчера весь день.
    Еще один момент серьезно напрягал и Мачехина, и Шишкина, и Тарасова.
    Разведгруппа вчера наткнулась на финских лыжников. Опытные звери. Хорошо, без потерь отошли. Один легкораненый не в счет. Но к Доброслям подойти не удалось. Это плохо. Плохо и то, что немцы могут предпринять меры предосторожности. А может это был просто случайный дозор? Прав Тарасов, ох прав — сила десантника в скорости.
    -Товарищ комиссар, слышите? — внезапно остановился … -Стреляют! И густо стреляют!
    -Черт… — выругался Мачехин. — Был же приказ в бой до начала атаки не вступать! До Доброслей еще пять километров! Что там произошло?
    Стрельба разгоралась все сильнее и сильнее, она слышалась уже и с других направлений.
    Комиссар побежал вперед, ругая себя за то, что не придал вчера значения донесению разведчиков.
    -Кукушки! По кукушкам, твою мать, бейте! — Мачехин узнал в суматохе ночного боя голос комбата-два — Ивана Тимошенко.
    Автоматная очередь вспорола снег, комиссар рухнул плашмя, выворачивая ступни в лыжных креплениях. Потом пополз дальше.
    -Комбат, комбат, Тимошенко! — заорал он дьяконским басом, перекрывая грохот боя. — Какого тут у вас!
    -Немцы! Практически кругом. Кукушки на деревьях сидят, головы поднять не дают.
    -Может быть, дозоры, комбат? — предположил комиссар, понимая уже, что это не так. Ответом ему были хлопки минометов.
    Немцы готовились встречать десантников. «Измена?» — мелькнула мысль. Но комиссар тут же отбросил ее, как нелепую. И пополз обратно, к Тарасову. Пятясь как рак и оглядывая плюющийся огнем и смертью черный лес. Некоторые мины взрывались вверху, задевая толстые ветви и тем страшнее они были для десантников, залегших в снегу. А некоторые шлепались в сугробы и только шипели паром. Одна такая упала рядом с Мачехиным, обдав лицо снежной пылью. Он замер на несколько мгновений, крепко зажмурившись. А потом снова пополз в тыл. Выбравшись из зоны обстрела, встал и побежал, что было сил.
    До Тарасова, сидевшего у радиостанции, добрался минут через пятнадцать.
    -Ефимыч, что происходит? Второй батальон в засаду попал! Как у других?
    -Тоже самое, первый в огневом мешке застрял на Явони, третий напоролся на линию окопов вдоль дороги. А сволочь эта опять пропал! — резко бросил Тарасов.
    -Какая сволочь? — сначала не понял Мачехин. — Гринев?
    -Ползет где-то как черепаха. С Большого Опуево немец тоже ударил. Считай, что в окружение попали.
    -Спокойно, подполковник… Разберемся, — подошел Латыпов. — Гринев посыльного прислал, докладывает, что напоролся на танки.
    -А по рации сообщить — не судьба? — зло сказал Тарасов.
    -Говорит, батареи сели.
    -Мозги у него сели!
    -Запрашивай фронт, подполковник! Без авиации ляжем тут. А с Гриневым позже разберемся!
    И в штаб фронта полетела очередная шифрограмма: «Курочкину, Ватутину. Прошу прикрыть авиацией в течение двадцать второго марта район Добросли. Бой затягивается на день. Латыпов. Тарасов»
    Мимо потянулись первые раненые. Одни шли сами, других тащили на волокушах.
    Вдруг двое десантников, тащивших раненого, увидев командиров, резко взяли в сторону, словно стремясь скрыться в лесу.
    Тарасов побагровел от гнева и бросился за дезертирами. За ним побежал и Мачехин.
    -А ну стой, стой, кому говорю!
    Те прибавили шаг, тогда комбриг выхватил пистолет и выстрелил в воздух.
    Десантники остановились и один из них сказал, дрожжа голосом:
    -Товарищ подполковник, не подходите, прошу, не подходите…
    -Ах, ты! — Тарасов вскинул пистолет, но Мачехин ударил его по руке. А потом кивнул на волокуши.
    На них лежал бледный парень, так закусивший губу, что по щеке сползала струйка крови. А из правого бедра торчал хвостовик немецкой мины-пятидесятки.
    -Чего бежали-то? — не понял Тарасов.
    -Товарищ подполковник, не разорвалась она… Вы уж отойдите, от греха подальше.
    И, не дожидаясь приказа, осторожно потащили волокуши в сторону госпиталя.
    Тарасов и Мачехин долго смотрели им вслед. Молчали. Только комиссар покачал головой. Захотел что-то сказать, но передумал Потом синхронно они развернулись и пошли обратно.
    Думать. И решать — что делать. Прорываться дальше сквозь заслоны или отходить на базу?
    Латыпов же сообщил, что фронт не отвечает, что батальон Жука упрямо прогрызает дорогу вперед, и вот-вот пробьется на окраины Доброслей, второй батальон залег в лесу, а третий никак не может дорогу перескочить. Гринев на связь не выходит. Четвертый продолжает сдерживать атаку немцев от Большого Опуево.
    Одного мощного удара не получилось. Операция распалась на несколько отдельных боев, никак не связанных друг с другом. Боев жестоких и кровопролитных…

    #2140677
    Helga X.
    Участник

    18.

    -Значит и в разработке, и в самой операции, Вы участия не принимали, так герр подполковник?
    -Так, господин обер-лейтенант. Не принимал.
    -А руководил операцией…
    -Майор Гринев и полковник Латыпов, господин обер-лейтенант.
    Фон Вальдерзее был удивлен. Даже более того… Потрясен!
    -В вермахте такое невозможно, герр Тарасов. Снимать командира подразделения во время операции это… Это, как минимум, безответственно! А чем Вы занимались все это время?
    -Пил. Можете так и записать в протоколе — «Был в запое»
    -Вы не шутите, Николай Ефимович?
    -Да какие шутки, господин обер лейтенант. Фактически я был арестован. Сидел в отдельной землянке, под охраной четырех особистов и глушил водку.
    -Вы, русские, любите этот напиток, я знаю! Кстати, не хотите коньяка? Французского! Такой вы, вряд ли пили в России.
    -С удовольствием, господин обер-лейтенант!
    Фон Вальдерзее встал из-за стола и подошел к двери, рявкнув по-немецки:
    -… … …
    Через минуту появился солдат с подносом, на котором стояла пузатая бутылка коньяка, нарезанный лимон, солонка и сахарница, и тонко порезанная ветчина с черным хлебом. Пожаренным, между прочим! А ведь немец ждал этого момента, психолог, мать его прусскую…
    Фон Вальдерзее плеснул коньяка в бокалы. «Интересно, где он в этой деревне бокалы взял? С собой что ли таскает?» — подумал Тарасов.
    -Прозит, Николай Ефимович!
    -Будем здоровы, господин обер-лейтенант.
    -Вы можете называть меня просто Юрген. Прозит!
    После ареста Тарасов не пил вообще. До самой войны. И только здесь, в демянских снегах, вечерами иногда выпивал водки. Грамм пятьдесят. Перед сном. А коньяк он вообще терпеть не мог. Но сейчас выпил и поморщился. «Что «Двин», что «Курвуазье» этот хваленый… Однофигственно клопами воняют…»
    От лимона Тарасов отказался, а вот ветчиной закусил. Не удержался. Съел аж два куска.
    -Николай Ефимович, — фон Вальдерзее с удовольствием закусил посоленной долькой лимона. Даже раскраснелся… — Вернемся к Доброслям… Командование соединением было в курсе, что десантников там ждали?
    -Конечно, нет, Юрген. Но я понимал, что атака будет не такой легкой, как ее рисовал Гринев. К сожалению, я был прав.
    -К сожалению? — приподнял брови немец.
    -Для меня — да!

    **
    Чувство тревоги не оставляла Мачехина. Вроде все шло по плану — батальоны четырьмя колоннами обходили Добросли — с запада и юго-запада идут первый и второй батальоны. Третий и гриневцы — с востока. Четвертый прикрывает тыл атакующих. Почти две тысячи десантников скользили по снегу в самое сердце котла.
    Но смутная тревога грызла и грызла комиссара. Ссора между Гриневым и Тарасовым ни к чему хорошему привести не могла. А как примирить их — Мачехин так и не придумал. Впрочем, если операция удастся, все обиды останутся в прошлом.
    Должна удастся. Должна! Непременно! Бойцы уже набрались боевого опыта. С продуктами, правда — беда. В лучшем случае, две трети нормы получают. Ничего — возьмем Добросли…
    Жаль, погода ненастная. Поддержки с воздуха не будет. Как Латыпов и Степанчиков ни просили, штаб фронта ответил, что тучи разгонять не умеют. А вот фрицы летают… Над самыми деревьями транспортники туда-сюда сновали вчера весь день.
    Еще один момент серьезно напрягал и Мачехина, и Шишкина, и Тарасова.
    Разведгруппа вчера наткнулась на финских лыжников. Опытные звери. Хорошо, без потерь отошли. Один легкораненый не в счет. Но к Доброслям подойти не удалось. Это плохо. Плохо и то, что немцы могут предпринять меры предосторожности. А может это был просто случайный дозор? Прав Тарасов, ох прав — сила десантника в скорости.
    -Товарищ комиссар, слышите? — внезапно остановился … -Стреляют! И густо стреляют!
    -Черт… — выругался Мачехин. — Был же приказ в бой до начала атаки не вступать! До Доброслей еще пять километров! Что там произошло?
    Стрельба разгоралась все сильнее и сильнее, она слышалась уже и с других направлений.
    Комиссар побежал вперед, ругая себя за то, что не придал вчера значения донесению разведчиков.
    -Кукушки! По кукушкам, твою мать, бейте! — Мачехин узнал в суматохе ночного боя голос комбата-два — Ивана Тимошенко.
    Автоматная очередь вспорола снег, комиссар рухнул плашмя, выворачивая ступни в лыжных креплениях. Потом пополз дальше.
    -Комбат, комбат, Тимошенко! — заорал он дьяконским басом, перекрывая грохот боя. — Какого тут у вас!
    -Немцы! Практически кругом. Кукушки на деревьях сидят, головы поднять не дают.
    -Может быть, дозоры, комбат? — предположил комиссар, понимая уже, что это не так. Ответом ему были хлопки минометов.
    Немцы готовились встречать десантников. «Измена?» — мелькнула мысль. Но комиссар тут же отбросил ее, как нелепую. И пополз обратно, к Тарасову. Пятясь как рак и оглядывая плюющийся огнем и смертью черный лес. Некоторые мины взрывались вверху, задевая толстые ветви и тем страшнее они были для десантников, залегших в снегу. А некоторые шлепались в сугробы и только шипели паром. Одна такая упала рядом с Мачехиным, обдав лицо снежной пылью. Он замер на несколько мгновений, крепко зажмурившись. А потом снова пополз в тыл. Выбравшись из зоны обстрела, встал и побежал, что было сил.
    До Тарасова, сидевшего у радиостанции, добрался минут через пятнадцать.
    -Ефимыч, что происходит? Второй батальон в засаду попал! Как у других?
    -Тоже самое, первый в огневом мешке застрял на Явони, третий напоролся на линию окопов вдоль дороги. А сволочь эта опять пропал! — резко бросил Тарасов.
    -Какая сволочь? — сначала не понял Мачехин. — Гринев?
    -Ползет где-то как черепаха. С Большого Опуево немец тоже ударил. Считай, что в окружение попали.
    -Спокойно, подполковник… Разберемся, — подошел Латыпов. — Гринев посыльного прислал, докладывает, что напоролся на танки.
    -А по рации сообщить — не судьба? — зло сказал Тарасов.
    -Говорит, батареи сели.
    -Мозги у него сели!
    -Запрашивай фронт, подполковник! Без авиации ляжем тут. А с Гриневым позже разберемся!
    И в штаб фронта полетела очередная шифрограмма: «Курочкину, Ватутину. Прошу прикрыть авиацией в течение двадцать второго марта район Добросли. Бой затягивается на день. Латыпов. Тарасов»
    Мимо потянулись первые раненые. Одни шли сами, других тащили на волокушах.
    Вдруг двое десантников, тащивших раненого, увидев командиров, резко взяли в сторону, словно стремясь скрыться в лесу.
    Тарасов побагровел от гнева и бросился за дезертирами. За ним побежал и Мачехин.
    -А ну стой, стой, кому говорю!
    Те прибавили шаг, тогда комбриг выхватил пистолет и выстрелил в воздух.
    Десантники остановились и один из них сказал, дрожжа голосом:
    -Товарищ подполковник, не подходите, прошу, не подходите…
    -Ах, ты! — Тарасов вскинул пистолет, но Мачехин ударил его по руке. А потом кивнул на волокуши.
    На них лежал бледный парень, так закусивший губу, что по щеке сползала струйка крови. А из правого бедра торчал хвостовик немецкой мины-пятидесятки.
    -Чего бежали-то? — не понял Тарасов.
    -Товарищ подполковник, не разорвалась она… Вы уж отойдите, от греха подальше.
    И, не дожидаясь приказа, осторожно потащили волокуши в сторону госпиталя.
    Тарасов и Мачехин долго смотрели им вслед. Молчали. Только комиссар покачал головой. Захотел что-то сказать, но передумал Потом синхронно они развернулись и пошли обратно.
    Думать. И решать — что делать. Прорываться дальше сквозь заслоны или отходить на базу?
    Латыпов же сообщил, что фронт не отвечает, что батальон Жука упрямо прогрызает дорогу вперед, и вот-вот пробьется на окраины Доброслей, второй батальон залег в лесу, а третий никак не может дорогу перескочить. Гринев на связь не выходит. Четвертый продолжает сдерживать атаку немцев от Большого Опуево.
    Одного мощного удара не получилось. Операция распалась на несколько отдельных боев, никак не связанных друг с другом. Боев жестоких и кровопролитных…

    **

    Четыре переводчицы сидели у костра, дожидаясь, когда закипит вода в котелке. Хотелось спать, но сон не приходил. Бригада ушла на юг, «Добросли воевать!» — как выразился муж Наташи Довгаль — лейтенант Митя Олешко. А комендантский взвод и переводчиц оставили у бригадного госпиталя. Хотя они и рвались в бой, но комиссар бригады приказал им остаться. Пленных, мол, и потом можно допросить, а ненужный риск — ни к чему. «Глазки и ушки вы наши!»
    Приятно, конечно, но обидно!
    Больше всех волновалась Наташа. Быть замужем — это значит волноваться за двоих, а может и за…
    -Наташ, а Наташ! Расскажи, как там…
    -Где? — не поняла она, задумавшись.
    -Ну… Ну, замужем!
    Наташа тихонечко улыбнулась.
    -Наташ, не томи! — глаза Любы Манькиной горели извечным женским любопытством.
    -Ласково, Люб, нежно и ласково!
    Ветки в костре уютно потрескивали.
    -А как вы… Ну это…
    -Любопытной Варваре нос оторвали! Замуж выйдешь — узнаешь! Заварку лучше доставай. Чаю пошвыркаем, — отмахнулась от любопытной подружки Наташа.
    Манькина запустила руку в вещмешок, пошуршала там и вытащила кисет, в котором, в отличие от мужиков-курильщиков, хранила чай.
    -А говорят первый раз больно, да?
    -Люб, отстань от Наташки! — сказала Вера Смешнова, переводчица из третьего батальона. — Ну чего докопалась? Мужик у нее под пули ушел, а ты?
    -А я чего, — сыпанула Любка заварки в кипяток. — Наташка вон счастливая какая ходит. А я, поди, мужика и не узнаю никогда. Вон и сколь поубивало уже. Я и влюбляться-то боюсь. Ну, как убьют!
    -Когда любишь — самой умирать не страшно. За любимого страшно, Люб! Вот я тут сижу, а он, может быть, уже раненый где-то лежит…
    -Тьфу,тьфу! Ты что говоришь-то, Наташ! Накликаешь же! — Манькина постучала по полену. — Нельзя так говорить!
    -Ты, Люб, комсомолка, а чего тогда суеверная такая? — сказала Вера.
    А Наташа только вздохнула:
    -У меня сахар есть, держите, девчат!
    Вдруг, молчавшая до этого, Зина Лаптева привстала:
    -Слышите? Кажется, бой начался!
    И впрямь. С юга донеслись звуки стрельбы, а потом и разрывов. Грозный грохот войны. И сон пропал совсем. Слишком уж тревожно стучали сердца в такт зловещей музыке далекого боя.
    -Что-то рано начали… И слышно хорошо. Близко совсем…
    Девушки замолчали, вслушиваясь в канонаду.
    -А у меня парень еще летом пропал без вести , в сентябре извещение пришло, — сказала Вера. — Вот я и пошла добровольцем, в тыл просилась к немцам. В разведшколу. Думала, вдруг найду его в плену…
    -Ну, вот ты и в тылу немецком…
    Вера только вздохнула в ответ. Потом допила чай и сказала:
    -Девочки, я в туалет. Кто со мной?
    Холод, постоянный холод. Днем и ночью. В результате, как ни спасайся, цистит. Это в лучшем случае, если чего другое, женское не отморозишь. Достаточно кружки чая выпить — и все, уже прижимает внизу живота. И жжет. А бежать некуда — кругом мужики. И какими шалями не обматывай живот и поясницу…
    -Я с тобой, — сказала Наташа. — Девчат, подождете?
    Отошли подальше от лагеря.
    -Давай подержу, — Вера взяла наташкин «ППШ». Неудобно с автоматом в кустиках присаживаться в сугроб. Да еще снимать полушубок, расстегивать комбез, вытаскивать из вещмешка вату…
    -Вер, я все. Давай покараулю.
    Наташка отошла чуть в сторону, по натоптанной уже девчонками тропинке. Это ее и спасло.
    -Хальт! — с разлапистых елей слетел снег, обсыпав вышедших из-за деревьев немцев. В белых маскхалатах, белых касках, с оружием, обмотанным бинтами.
    -Верка, немцы! Скорей! Скорей, Верка! — Завизжала от испуга Наташка и выпалила очередью из одного их автоматов. Конечно, не попала. Держа две тяжеленных железяки, с одной руки — редкий мужик бы попал. Пули ушли куда-то вверх. Но немцы попадали, заорав и открыли пальбу.
    Пули свистели и шипели, взбивая снежные фонтанчики. Наташка упала тоже, ткнувшись лицом в сугроб. Потом приподнялась на локтях и дала короткую очередь. Еще одну…
    -Верка! Верка!
    -Наташка, беги!! Аааа!! — и крик внезапно оборвался. Довгаль встала на колено и от отчаяния выпустила сначала один диск, а потом другой в сторону фашистов, а потом побежала к лагерю. За подмогой.
    Она так и не узнала, что случилось с Верой. Потому что этот немецкий взвод был не один. Лагерь раненых атаковали с трех сторон, воспользовавшись тем, что бригада вся ушла на юг.
    Немцы знали об операции, как позже сделали вывод старшие командиры. Знали время, знали маршруты, знали силы. Но это будет позже, а сейчас раненые, врачи,фельдшера и комендантский взвод отбивал атаку немецких ягерей.
    Раненые в руки — стреляли с одной руки.
    Раненые в ноги — привалившись к деревьям.
    И ведь отбились! Немцы не рассчитывали на такое сопротивление. Рассчитывали, что можно накрыть тыловую базу, пока сама бригада погибает в огневых мешках у Доброслей. Рассчитывали, но…
    Но разве может немецкий ум просчитать русский характер? Разве можно учитывать при планировании операции, что ослепший от осколочного ранения в голову сержант Кокорин будет кидать гранаты на слух? Что ходячие раненые могут встать и пойти в штыковую контратаку? А неходячие — с ампутированными ступнями — поползут за ними вслед…
    И егеря побежали. Слишком это страшно, видеть, как на тебя бежит — бежит? ковыляет, шатаясь! — русский десантник, обнаженный по пояс, со свежеокровавленными бинтами груди, а по подбородку стекает красная струйка из разорванного пулей рта. И блестит тесак винтовки, ходящей ходуном в ослабевших руках. Это страшно. Правда, страшно. Кажется, что прав был великий Фридрих — убей, а потом толкни. Иначе русский не упадет.
    И немцы отступили.
    И только после этого техник-интендант третьего ранга Наталья Довгаль бросилась туда, где осталась Вера.
    Но там ее не было. Снег на поляне был истоптан, кое-где рябиной краснели капли крови.
    -В плен попала… — сказал кто-то за спиной.
    И напрасно Наташка кричала на бойцов, плакала, рыдала, уговаривала…
    Без приказа Тарасова комендантский взвод не мог оставить базу. А комбриг вернулся только к вечеру. Усталый и подавленный. Как и вся бригада. Равнодушно выслушал Наталью и…
    -Вернитесь в расположение своего батальона.
    А потом отвернулся.
    Наташка полночи проревела, уткнувшись в плечо Димке. Она не знала, что было еще не поздно… И это хорошо, что не знала…
    …Вера не успела даже натянуть ватные штаны, когда прямо перед ней выскочил немец, и сразу прицелился ей в лицо. Но опустил ствол и заржал во всю пасть, обнажив желтые, прокуренные зубы:
    -Дитрих! Тут баба русская ссыт!
    -Хватай ее!
    А потом началась пальба.
    -Наташка, беги! — завизжала она, но тут же была сбита ударом кулака в лицо и потеряла сознание.
    А пришла в себя на полу в какой-то избе. От пинка под ребра:
    -Приехали, большевистская шлюха! — над най, склонившись стоял тот самый немец с лошадиными зубами. — Не люблю трахать бесчувственных девок. Надеюсь, ты горячая кобылка? Не разочаруешь нас?
    Ответом ему был гогот других солдат.
    Немец подхватил ее и поставил, привалил к стене. А потом достал нож.
    -Юрген, не режь ее! Я мертвых баб не люблю! — крикнул кто-то из немцев.
    -Заткнись, Дитрих! Я знаю, что делаю!
    А потом стал срезать с нее одежду. Она дернулась было, но получила крепкую пощечину
    Она закрыла глаза, тихо сходя с ума от неизбежного кошмара…
    -Как капуста! Смотри, сколько одежды! — засмеялся кто-то.
    -Вот черт! Она вшивая! — отшатнулся сдиравший с нее белье немец.
    -А мы ее помоем, Юрген!
    С девчонки стащили остатки белья и потащили ее на улицу. Голую. Прикрывавшую себя только руками. Почему-то ей не плакалось и было тепло. Как тогда, в прошлом мае, когда она целовалась с Юркой, под только расцветшей сиренью, мама тогда ругалась до полночи, а она ведь только целовалась и ни-ни…
    Ведро ледяной воды обожгло нежную девичью кожу. Потом еще одно. И еще. Со всех сторон. Но она все равно не плакала. Глаза ее смерзлись, как и сердце.

    …-Юр, ты меня правда любишь?
    -Правда! Вот сдам экзамены, пойдем к председателю — пусть расписывает!
    -Может подождем до октября? Урожай соберем…
    -Быстрее хочу…
    -Торопыга ты мой…

    …-Мой ее тщательнее, Юрген! Я не хочу от нее тиф подхватить!
    Окатив еще одним ведром ледяной, только что из колодца, воды немец удовлетворенно сказал:
    -Ну вот, теперь она арийские тела не осквернит! Замерзла? Холодно? — пнул он ее по ноге.
    Вера не ответила. Только упала на колени от удара.
    -Какая торопливая! Потерпи! — немец схватил ее за волосы и потащил за собой в избу. Она больно ударилась лицом о дверной косяк. Но чувствовала не боль…

    …Боли не было. Было так сладко, так счастливо, что… что слезы текли сами собой. Юрка, сильно испугавшись, утешал ее, гладил по мокрым щекам, целовал, шептал всякие глупости. Самая нежная ночь в году, самая короткая. Самая сумасшедшая. Русские женщины — самые целомудренные в мире. Слишком короткие ночи летом. Слишком холодные — зимой. Но только не сегодня, только не сегодня.
    -Хороший мой, иди ко мне…

    -Иди сюда, шлюха! — немец нагнул ее, навалив голой грудью на стол, залязгав пряжками за спиной. Потом навалился телом, прижав к клеенчатой скатерти. Она услышала табачное, зловонное дыхание, открыла глаза и… Увидела брошенный кем-то тесак, с налипшими на него кусочками тушенки. Свиной? Говяжей? Она схватила этот тесак и молча ударила себя в низ живота, пробив самую нежную свою плоть. Тесак пробил ее и воткнулся в самое вонючее немецкое место.
    Убивали ее долго. Сначала просто пинали, потом вытащили на мороз, отрезали тем же тесаком груди, завернули руки за спину и так подвесили. Потом…
    А она улыбалась беззубым ртом.
    Она вернулась в ту ночь — с двадцать второго на двадцать третье июня. Мама утром не ругалась, когда Вера провожала Юрку на фронт. Мама плакала. Как плакала и в октябре, когда Вера ушла добровольцем. Говорила, что у войны не женское лицо.
    Мама была права.
    У войны не женское лицо.
    У войны страшная, кровавая, жестокая харя.

    #2140678
    Helga X.
    Участник

    19.

    -Конечно мы знали, Николай Ефимович! Ваши частоты нам были известны. Шифры тоже мы читали легко. Увы для вас, к счастью для нас!
    -Это да, для вас к счастью… — ответил Тарасов.
    -Что же произошло дальше, господин подполковник?
    -Во время операции под Доброслями майор Гринев был легко ранен. После чего был эвакуирован в тыл.
    -Вы видели его?
    -Нет. Об этом на совещании Латыпову и мне доложил комиссар двести четвертой Никитин. Сам же Гринев так и не появился.
    -Кстати, как вы, господин подполковник, относитесь к институту комиссаров?
    -Отрицательно. В армии в основу должен быть положен принцип единоначалия. Если приказ командира может кто-то отменить — это не армия. Это балаган. Хорошо, если у командира с комиссаром — взаимопонимание. Но… Этого сложно добиться, понимаете, Юрген?
    -Конечно, лично я вижу в институте комиссаров — элемент контроля коммунистами над армией, — фон Вальдерзее флегматично жевал бутерброд с ветчиной. — Насколько я понимаю, Сталин так и не доверяет Красной Армии, после процессов тридцатых?
    -Это вы, герр обер-лейтенант, у Сталина и спросите…
    -Еще спросим, господин подполковник, еще спросим…
    Тарасов едва сдержал ухмылку:
    -Юрген, но вермахт тоже находится под контролем НСДАП? Не так ли?
    -Нет. Не так. Конечно, у нас есть политические руководители — они следят за поддержанием национал-социалистического духа, но моей работой из политиков никто не руководит.
    -Юрген, вы уверены?
    Фон Вальдерзее аж поперхнулся ветчиной:
    -Интересно, кто из нас допрашиваемый? Итак, почему ваше военный совет принял решение уйти под Игожево?
    Тарасов вздохнул…

    **

    Раздавленные неудачей в главном бою все операции, десантники разбредались по своим шалашам. А в штабе шел горячий спор. Что делать дальше?
    Немцы уже обнаружили расположение лагеря — сегодняшняя атака полевого госпиталя подтвердила это. Понятно, что это была разведка боем. Но отсюда следует, что промедление подобно смерти. Необходимо сниматься и уходить. Но куда уходить, имея на руках двести раненых, из которых половина — тяжело? Тащить на себе? КУДА??
    -Гринев! Тварь! Ты, где был, где был? — Тарасов вскочил с березовой чурки, заменявшей стул, когда комбриг-двести четыре вошел в штабной шалаш.
    -Подполковник, успокойтесь! — крикнул на него Латыпов.
    А Гринев побледнел и схватился за раненое плечо. Несколько картинно, правда, как показалось Мачехину. Гринева поддержал его комиссар — Никитин.
    -Вы слова подбирайте, Тарасов, — почти крикнул Никитин. — Видите, Георгий Захарович ранен!
    Гринев, поморщившись, сел за дощатый стол. Потом он погладил себя по плечу и бесцветным голосом начал:
    -Бригада попала на замаскированные огневые точки — вкопанные танки. И кинжальный фланговый огонь крупнокалиберных пулеметов…
    -Положить десантников за зря? Увольте! — рявкнул на Тарасова Никитин.
    -Была бы моя воля — уволил бы в расход, товарищ полковой комиссар! Доклады тут не надо докладывать. Надо приказы выполнять!
    -Спокойно, подполковник. Все же двести четвертая имеет боевой опыт — и Болград с Кагулом в Молдавии, и бои с белофиннами в составе Пятнадцатой армии, остановил Тарасова Латыпов.
    -А эти тут причем? — презрительно кивнул в сторону Гринева и Никитина Тарасов.
    -Ефимыч, спокойнее… — шепнул ему Мачехин.
    А дневальный подбросил еще одну охапочку дров в печку-чугунку. Она защелкала, затрещала, и чайник снова забурлил кипятком.
    -Еще раз говорю! — встал Латыпов. — Полеты будем разбирать дома. Давайте решать. Что. Делать. Дальше.
    Полковник раздельно, почти по слогам, произнес последние слова:
    -Шишкин, доложите обстановку.

    #2140679
    Helga X.
    Участник

    -Южный берег реки Явонь немцами сильно укреплен. Дзоты. Закопаны танки. Окопы в полный профиль. Вдоль берега дорога Демянск-Старая Русса. По дороге курсируют бронетранспортеры. В Лесистых участках — дозоры по пять-семь солдат. Саму дорогу постоянно чистят мирные жители из Демянска, Доброслей, Игожево и других населенных пунктов. Разведка обнаружила, что в Игожево расположен штаб восемьдесят девятого полка и семьсот седьмого штрафного батальона. И какой-то генерал…
    -Это когда Малеев там генерала обнаружил? — удивился Латыпов.
    -Позавчера еще, товарищ полковник! — ответил майор Шишкин. — Лежали в засаде, наблюдали как старик в штанах с лампасами зарядку делал. Взяли ефрейтора из дозора, но тот помер случайно, прежде чем о генерале рассказал.
    -Случайно? — засмеялись командиры.
    -Перестарались, — буркнул начштаба. — Виновные наказаны.
    -Как? — спросил Латыпов.
    -Трое суток гауптической вахты с отсрочкой приговора до окончания операции, продолжил Шишкин. — В Демянске же, как минимум два батальона пехоты, плюс полк СС дивизии «Мертвая голова», плюс шесть батарей ПВО у аэродрома… Считаю целесообразным выступать на Игожево.
    «Если идем под Игожево — это шанс Гриневу отвертеться от ответственности…» — подумал Мачехин и посмотрел на своего комбрига.
    -Демянск нам сейчас не взять, — внезапно сказал Тарасов. — Моральный дух в бригаде — ниже бруствера. Голодные, истощенные, ни одного полноценного победного боя. И вот еще… Что штаб фронта скажет по поводу изменения плана?
    -Самодеятельности не будет, — отрезал Латыпов.
    -Это хорошо, — буркнул Тарасов и, не удержавшись, покосился на Гринева. Тот сделал вид, что не заметил намека. Только потер плечо и поморщился.
    -Если штаб фронта добро не даст — атакуем Демянск всеми силами с юго-запада, Латыпов тоже сделал вид, что ничего не заметил.
    Добро было получено.
    Через час.
    Еще через час десантники вышли из лагеря в сторону деревни Игожево. Первым шел батальон под командованием капитана Жука. Батальон должен был оседлать дорогу Демянск-Старая Русса и создать коридор для прохода всей бригады на юг. Усилили его пулеметной ротой и ротой разведки.
    А с полевого аэродрома эвакуировали еще пятнадцать человек.

    **

    Коридор пробить удалось. Небольшой — шириной всего восемьсот метров.
    И ждали подхода бригады, отбивая одну атаку за другой. На дороге уже горел немецкий танк и три бронетранспортера. Поле было усеяно фрицами. Приданные первому батальону разведчики даже умудрились взять в плен немца, оказавшегося шарфюрером из дивизии СС «Мертвая Голова». Ну или «Тотенкопф», если хотите.
    Немец был здорово напуган, когда его допрашивали — злые, небритые, осунувшиеся лица русских не обещали ничего хорошего. Выяснить у шарфюрера удалось немного. Атаки здесь немцы не ожидали. Более того, надеялись, что советские десантники уйдут обратно, в болото, где их можно будет блокировать и уничтожить. А тут неожиданный бросок русских там, где их не ждали. Но теперь эсэсовцы подтягивают резервы, силами до одного полка. И ждать их нужно с минуты на минуту.
    Поэтому комбат Иван Жук грязно ругался на связь и требовал от радиста вызывать и вызывать штаб бригады. Но Тарасов не отвечал.
    На мат Наташа не реагировала. Уже привыкла. И когда немца расстреляли — тоже была спокойна. Просто не обратила внимание на сухой, негромкий выстрел пистолета. А может и просто не услышала, привыкла к стрельбе.
    -Небо светлеет… — опять ругнулся Жук. — День ясный будет, скоро фрицы авиацию кинут.
    -Кердык нам тогда, капитан, — спокойно посмотрел на восток комиссар батальона Куклин. — Но без приказа отходить не имеем права.
    -Да знаю я, комиссар. Иди лучше бойцам объясни — почему они тут гибнут ни за что!
    Куклин, уже пошедший было к позициям, остановился и посмотрел на Жука:
    -За Родину, капитан, за Родину.
    Капитан отвернулся и зло сплюнул. За Родину не погибать надо. За Родину побеждать надо.
    Вдруг с западного рубежа прорыва закричали:
    -Комбат! Где комбат? Связной из штаба бригады!
    Капитан бросился навстречу бойцу.
    Он протянул Жуку лист вырванный из блокнота, на котором неровными карандашными каракулями было начеркано:
    «Батальону отходить на старую базу. Обеспечить эвакуацию раненых с аэродрома. Продолжать громить гарнизоны противника. Мачехин». Подписи Тарасова почему-то не было.
    -Что там происходит, комбат, как думаешь? — спросил Жука Куклин, когда батальон стал отходить в лес. Сумерки уже таяли под первыми лучами мартовского солнца.
    -А черт его знает. Начальство друг с другом дерется, а мы с врагом. Вот и весь сказ, комиссар.
    Куклин попытался что-то сказать, но не успел. Пулеметная очередь разорвала воздух над головами десантников. Жук оглянулся. К месту боя подошла колонна грузовиков, из которых выпрыгивали эсесовцы в белых куртках. Затем надевали лыжи и бросались в погоню за уходившим батальоном.
    «А грамотно в цепь разворачиваются, быстро!» — машинально ответил он. «Хорошо, что мы успели с поля уйти…»
    -Бегом, бегом, бегом! — закричал комбат, подгоняя усталых десантников. — Олешко, оставь два пулемета, пусть задержат фрицев!
    -Есть, товарищ капитан, — младший лейтенант лихо развернулся на лыжах и, отбежав чуть в сторону, прислонился к сосне. Затем достал карту, сверяясь с местностью, чтобы выбрать пулеметные позиции.
    Воздух наполнился грохотом и визгом смертоносного металла. Вы слышали, как страшно стучат осколки по деревьям? Как шипят пули в снегу? А звук попадания пули в плоть человека не описать… Он какой-то глухой, тупой и хлюпающий одновременно. Страшный…
    Младший лейтенант сполз по сосне на снег. И дал очередью по немцу, выскочившему из кустов. Потом еще по одному.
    -Митька! — закричала Наташа, посчитав, что он ранен и бросилась к нему.
    -Довгаль стой! Стой, кому говорят! — заорал ей вслед Куклин. — А ну, бойцы, на помощь! Четверо десантников бросились к младшему лейтенанту, но тут же залегли. Между сосной и густым подлесником была полянка метров пять лишь шириной. И эта полянка превратилась в кипящую смертью стену огня.
    -Жив? — перекрикнула Наташа грохот стрельбы.
    -А что мне будет! — улыбнлся ей муж. — Жив и даже не ранен! Прикрой со спины!
    Они развернулись в разные стороны и открыли огонь, по окружающим их эсэсовцам. Да и ребята помогли, отстреливая немцев. Теперь уже залегли и фрицы. А когда в них полетели гранаты, те вообще поползли назад.
    -Отбились, Наташка! Отбились! — яростно улыбнулся Олешко. — Молодец ты у меня!
    -Да ну! Просто надоело эту тяжесть таскать. Вот, только одна осталась, — показала она ему ручную гранату.
    -Прибереги, пригодится! — и Митя крепко-крепко поцеловал ее.
    -Лейтенант, лейтенант! Отходите, мы прикроем! — закричали им бойцы.
    Всего-то пять метров пробежать. И уже спокойных пять метров. Митя разогнулся, встала со снега и Наташа.
    Она сделала несколько шагов и вдруг — нет, не услышала. Разве в бою услышишь выстрел снайпера? — почувствовала, что…
    Младший лейтенант Олешко лежал, обагривая кровью истоптанный, грязный снег.
    -Митька-а-а! — закричала она и бросилась обратно. Споткнулась, запутавшись в лыжах, встала на колени и поползла к нему…

    …-Я ей кричу — уходи, мол, уходи! А они кричит, планшетку заберу только. А в глазах ни слезиночки. Сухие глаза-то. А лицо белое, белое.
    -Боец, ты мне не стихи читай, а доложи, почему на помощь не пришли? — Жук сидел у костра и старался строго смотреть на бойца. А на душе у капитана скребли кошки. К мужским-то смертям на войне привыкнуть сложно, а уж к девичьим-то…
    -А она маскхалат лейтенанту разорвала и кричит6 «Помогите кто-нибудь!» Мы только встали, а тут немец минами начал кидаться. Видать, развернулись как раз. И первым же разрывом… Я голову-то приподымаю — нету их. Только яма черная дымит. Ну, шапки поснимали и батальон догонять.
    Жук покивал, задумчиво посмотрел на свои руки, зачем-то повертел ими…
    -Вот и все, товарищ капитан.
    -Иди, Александров, иди.
    Потом комбат встал. Посмотрел в ночное небо. Захотелось завыть на луну. Но он пересилил себя и, скрипя мокрыми валенками по снегу, отправился обходить свои роты, вернувшиеся на старую базу, что на болоте Невий Мох.

    По официальным данным:
    Довгаль Екатерина Ивановна, техник-интендант второго ранга, переводчица, тысяча девятьсот двадцатого года рождения, пропала без вести 27.03.1942 в районе деревни Пекахино Демянского района Ленинградской области. Мать — Довгаль Анастасия Лукинична. Домашний адрес: Ярославская железная дорога. Станция Икша. Поселок Ртищево, дом 11.
    По воспоминаниям выживших десантников ее звали Наталья. Звание — техник-интендант третьего ранга.
    Олешко Дмитрий Михайлович, младший лейтенант, командир взвода первого батальона, тысяча девятьсот двадцатого года рождения, убит 27.03.1942 в районе реки Полометь. Призван Щербиновским РВК. Отец — Олешко М.Д. Домашний адрес: Краснодарский край, Щербиновский район, г. Щербиновка.

    В тысяча девятьсот девяносто девятом году Митю Олешко и Наташу Довгаль нашли поисковики из Кировской области. Вместе. В одной воронке. Она так и лежала на нем сверху, прикрывая от осколков.
    Перезахоронены в городе Демянске Новгородской области.
    Коса у нее длинная была… Сохранилась…

    #2140680
    Helga X.
    Участник

    20.

    -Перед атакой Игожево, я решил отомстить Гриневу, — продолжал Тарасов. — Он сорвал атаку на Добросли — пусть под Игожево отдувается сам. Бойцов у него было около пятисот на тот момент. Мог справиться. А мы ударили на Старое Тарасово.
    -Погодите, господин подполковник, вы же говорили, что Гринев пропал под Доброслями? — наморщил лоб фон Вальдерзее.
    -Да? Простите, у меня плохая память на даты. Лично я его не видел после Доброслей. Может быть, он исчез позже, а, может быть, двести четвертой под Игожево командовал комиссар Никитин. Мне не докладывали.
    -Понятно… Между прочим, под Игожево ваши атаковали относительно удачно, а вот под Старым Тарасово, ваша атака опять не получилась. Почему? Объясните сей момент!
    -Ну я же говорил, что был фактически отстранен от командования бригадой. Полковник Латынин…
    -Фактически. А формально?
    -Формально с меня никто ответственности не снимал. Я понимал, что по возвращению в советский тыл мне грозил трибунал. И расстрел, по законам военного времени. В таких случаях всегда ищут козлов отпущения.
    Обер-лейтенант задумался. А потом задал неожиданный вопрос:
    -Кто же, по-Вашему, господин подполковник, истинный виновник провала операции?
    -Относительным провалом, герр оберлейтенант! — самолюбиво прищурился Тарасов. — Все-таки, наши бригады нанесли вам урон и урон, порой, не малый. Тридцатая пехотная дивизия была фактически заперта нами, когда мы блокировали дорогу у Малого Опуево. Уничтожены десятки гарнизонов, складов с боеприпасами, вооружением. К сожалению, мне неизвестны потери ВАШИХ войск.
    -Обычные потери, господин подполковник. Неизбежные на войне, — пожал плечами обер-лейтенант.
    -Неизбежные, да! То-то вы после Игожево и Тарасово как с цепи сорвались, не давая нам продыху.
    -Приоткрою вам тайну. В Игожево был ранен начальник штаба двенадцатой пехотной дивизии. А командир дивизии…
    -Убит? — отрывисто спросил Тарасов?
    -Нет… Был эвакуирован в одном нижнем белье, — тонко усмехнулся фон Вальдерзее. — Псоле чего был сильно зол!
    Тарасов юмор «эвакуации» оценил:
    -Передайте ему мои искренние извинения.
    -Обязательно, Николай Ефимович! — засмеялся немец.
    -А что вы скажете по поводу разгрома аэродрома в Глебовщине? — вернулся к теме разговора комбриг.
    -Это было неприятно, но не смертельно. Утром двадцать первого марта, когда последние ваши парашютисты заканчивали сбор у Малого Опуево, началась немецкая операция «Наведение мостов». Пять дивизий генерала Зейдлица фон Курцбаха медленно, но верно, двинулись в восточном направлении от Старой Руссы, чтобы закрыть брешь между шестнадцатой армией и окруженного второго армейского корпуса. И закрыли. Коридор был восстановлен. Вот так, Николай Ефимович.
    Фон Вальдерзее разглядывал поджавшего губы Тарасова.
    -Но, давайте же продолжим. Итак. Вы осознали, что вам грозит смерть от рук НКВД и?
    -А? — словно очнулся Тарасов.
    -Что решили Вы, после осознания факта неминуемого расстрела?
    -Стал размышлять.
    -О чем?
    -О вариантах невозвращения…

    **

    На этот раз получалось как нельзя лучше. Двести четвертая ворвалась в Игожево и вела там хотя и тяжелый, но успешный бой.
    Немцы бежали как тараканы в своих серо-зеленых шинелях по колхозным заснеженным полям.
    Бежали они и из Старого Тарасово, куда ворвалась первая маневренная бригада. Тарасовцы вели бой в Тарасово, уничтожая фрицев…. Символично… «За командира!» — ревела бригада, рубя штык-ножами полуголых немцев.
    Цепи шли одна за другой — десантники падали, вставали, снова падали. Некоторые уже не вставали…
    Даже взвод танков не смог помочь гансам. Два танка уже горели, подбитые расчетами ПТР. Два еще отползали, огрызаясь пулеметными очередями и гулкими выхлопами орудий.
    Вот и еще один задымил, а последний вдруг рванул, неожиданно, вперед, вздымая снежную пыль и скрылся за большой избой.
    Тарасов метался среди горящих изб деревни:
    -Вперед, сукины дети, орелики мои!
    И бригада шла вперед, прочесывая дом за домом.
    Они падали, умирая в демянских снегах, но шли вперед.
    Но…
    Танк выполз из-за избы, поливая свинцом залегших перед бронированной махиной бойцов.
    -Противотанкисты! Противотанкисты где? — заорал Тарасов после очередного выстрела.
    Особист Гриншпун рванул куда-то в сторону, матерясь на застрявших пэтеэрщиков.
    Внезапно под танком рванул черно-белый — с клочьями пламени и земли — снег. Боец, кинувший связку, приподнялся, махнул рукой… И тут же осел в снег!
    Десантники побежали вперед, кто-то наклонился над бойцом, подорвавшим танк…
    -Комиссара убило! Комиссара! — понеслось по цепям.
    Тарасов вскинулся, отбросив винтовку:
    -Ильич! Ильич, скотина, ты куда полез!
    Мачихин чуть приподнялся на локте. Обернулся. Чуть кивнул — хорошо, все, хо-ро-шо… И уронил руку.
    Руку, которой только что подбил двумя противотанковыми гранатами «трешку», выползшую из-за избы.
    А тело его дрогнуло, выбросив еще один фонтанчик крови.
    -Тащите его, млять!
    Старший лейтенант Миша Бурдэ перекатом рванул к телу комиссара.
    -Молдаванин, тащи, ссука, комиссара!
    -Есть, товарищ подполк…
    Командир четвертой роты третьего батальона ткнулся в тело Мачехина.
    Откуда-то бил пулеметчик.
    Тарасов яростно закричал:
    -Подавить ссуку! Бойцы! Вперед, ребята!
    А сам бросился к Мачехину.
    Комиссар попытался что-то сказать Тарасову. Получалось плохо…
    -Молчи, Ильич, молчи… Сейчас мы тебе… Санитары! Санитары, мать вашу! — подполковник встал на колени и кричал, кричал в грохот боя:
    -Молчи, Ильич! Тебе говорить нельзя. Хватит еще нам с тобой войны…
    Комиссар молча улыбался окровавленным ртом, как-то жалобно смотря на Тарасова. А позади горела изба. Горел снег…
    -Санитар! Санитар!
    А Мачехин шептал что-то..
    -Не слышу, комиссар, не слышу!
    Близкий разрыв осыпал Тарасова кусками мерзлой земли.
    -Ефимыч, слушай, что скажу… Ребята-то у нас…
    -Что ребята? — Тарасов пригнулся опять — очередь из пулемета прошла совсем рядом. Он чертыхнулся, посмотрел на убитого старлея и повернул его на бок, прикрывая раненного комиссара.
    -Богатыри у нас ребята…Смотри…
    Ребята же шли вперед…
    Падая и вставая. Падая. И не вставая.
    -Он шел по болоту. Не глядя назад. Он Бога не звал на подмогу. Он просто работал как русский солдат…
    -Что? Что, Ильич?
    Мачехин потерял сознание.
    Снег краснел под ним…
    -Мачехин! Мачехин!! — орал на него Тарасов. — Это преступление! Командиров не осталось практически! Ты не имеешь права, батальонный комиссар!
    -Николай Ефимович! — схватил его кто-то за плечо. — Товарищ подполковник! Жив он, жив!
    Тарасов оглянулся:
    -Особист? Ты? Ранен?
    -Нет еще… Комиссара надо эвакуировать…
    Тарасов молча посмотрел на заострившееся лицо Мачехина:
    -Действуй!
    Гриншпун с двумя бойцами потащил тяжелораненого Мачехина за дымящий дом, а Тарасов встал во весь рост. Достал трофейный «вальтер»… Под шквальным огнем встал. За честь и правду…
    -Ребятки! Вперед!
    Бригада поднялась. Воздуха не было. Был свинец с прослойками крови.
    Штык на штык. Нетвердые ноги. Твердые руки. Скрип зубов. Мат-перемат. Ощеренный рот. Удар прикладом в этот рот.
    Кто-то рядом упал.
    Кто-то бежит.
    Кто-то хрипит.
    Кто-то кашляет.
    Кто-то рычит.
    Теряем бойцов, теряем…
    Кровь.
    Дым.
    Свист.
    Снайпер. Снял слева в лоб. Убил. Прыжок. Приклад в плечо. Убит. Сдох. Мимо. Нна гранатку! В полный рост, ребята, в полный рост! Пригнись… Японская мать…
    Немцев вышибли из села, вышибли!
    Бегут же, сволочи! Бегут!
    Тарасов встал в полный рост, крича что-то матерное в след убегающим врагам. Матерное и нечленораздельное.
    Его обгоняли десантники, продолжая вести огонь.
    Русское «Ура» неслось над заснеженным Демянским котлом. Из облаков вышло солнце…
    -Товарищ подполковник! Товарищ подполковник!
    -А? — обернулся он разгоряченный боем.
    -Гринев пропал! — радист виновато смотрел на Тарасова.
    -Что??? А…
    -Бригада отходит к нам. Командование принял комиссар двести четвертой Никитин. А Гринев исчез с поля боя…
    -Скотина… — зашипел Тарасов. Сам на себя зашипел. Надо было Гринева выводить на чистую воду…
    Он повернулся — подозвать адьютанта и дать распоряжения бригаде. Но не успел.
    Плечо онемело от тупого удара.
    Тарасов удивленно посмотрел на руку. Маскхалат медленно пропитывался кровью. А потом стало жутко больно….

    **

    В подвале мы сидели в тот день. Кругом грохочет, стучит! Боязно как было, ой матушки! Подвал-то у нас хоть и каменный, а все равно страшно. А как же? Еще — когда наши не пришли — немцы пьяные по домам стреляли. Выстроят в комнате, а сами с улицы пуляют. Ну да, через стены. Не глядючи. А потом спорят — чья, мол, пуля кого убила. Насквозь они через стенки-то стреляли…
    Как они пришли в сорок первом — так мы в подвалах и жили. Скотину сразу свели. Собак поубивали. А вот кошек не тронули. Чтоб мышей таскали. Васька у нас остался… Беленький котейко такой… Мне тогда было десять лет, кажись. Вот я с ним спала все время. Он теплый, мыркает — даже кушать меньше хотелось от мырканья его. Он у них колбасы как-то украл. И притащил. Мамка у него кусок тот отобрала и нам с братиком — он совсем махонький, братик-то был. Пять, что ли лет? Совсем я стара стала… Запамятовала… Васька урчит в углу — ест, а мы враз слопали. Я уж только после войны ветчину попробовала…
    А Ваську за это немец убил. Пульнул из пистолета. И братика убил… Губы у братика жирные были. Убил и его немец. Как котейку.
    А десантники тогда внезапно появились. Мы с мамой так радовались тогда — наши вернулись! Наши! Я-то, дурочка, думала, что папка тоже с ними вернется…
    Грохочет, значит, грохочет. А потом люк открывается и парень нам кричит — Есть кто живой? И гранатой машет. А мамка ему кричит:
    -Не убивай, родненький, свои мы! Наши! Русские!
    Он гранату-то прячет, улыбается так. Глаза голубые-голубые! Как небо… Помню. Потом руку в карман сует и протягивает нам по сухарю. Вкусный какой был, ой! Я таких сухарей так и не ела с тех пор. А мамка не ест — мне свой отдает и голову мою прячет у себя под мышкой. А там все грохочет, наверху-то. И капает что-то сверху. Горячее. Прямо на мамку и меня.
    Потом приутихло все. Но мы все сидели. Сидели, боялись. А потом вылезли из подвала.
    Печка жаркая, а окна выбиты. А на полу паренек тот лежит, лицом вниз. Из-под него лужа черная растекается, в половицы затекает. Я — дурочка — мамку спрашиваю — дядя описался? А она плачет, почему-то… Из дырок в стене ветер холодный дует.
    На улицу вышли…
    А там их видимо-невидимо. И немцы лежат, и наши… Штабелями. И лица синие-синие у всех. Как небо. Но это я уже потом поняла. Когда страшно стало. А тогда не страшно было. Кушать очень хотелось.
    А наши уходили по полю. Как сейчас помню — солнышко глаза слепит, я прищуриваюсь — а они уходят в леса. Цепочечками. Друг за другом. А я все равно не плакала. Знала, что вернутся. Оборонялись мы на них.
    На излете зимы это было. На излете… Да… Как раз теплеть начало.
    Немцы тогда вернулись только на следующий день.
    Орали как… Охохонюшки…
    Потом взрослые мертвяков таскали.
    Немцев в машины. Наших — к элеватору. Там в силосную яму их скидывали. Тетьнина упала там. Так ее тоже в яму кинули. Померла. Сердце не сдержало.
    Потом идем обратно. Дом ее дымится. Да какой там дом? Пепелище. Одна печка. И бревна обгорелые кругом. Запах такой…. Горький… А в печке сидит кот. Серый. Это его так Тетьнина звала. Серый. Сидит и плачет. Вот, ей-Богу, плакал. Как человек. Лапки сложил, голову на них положил… И плачет. Рядом стеклышко лежало. Я подбежала — дурочка — и давай солнечным зайчиком с ним играть. А он все плачет. И смотрит на меня. И плачет. Я его в охапку — а он вырвался и убежал. Как раз в ту сторону, куда наши ушли. Через тело Тетьнины перепрыгнул и прям по лыжне побежал. Помню, солнце от снежного наста блестело. Глаза слепило. А у него хвост такой пушистый был. Так и не вернулся.
    Горло что-то заболело…
    А один десантник живым оказался. Ранетый был в руку. Видать, сознание потерял, да наши его и не забрали. Война…
    Ох, и били его немцы, ох, и били…
    Злые они были. Говорят, наши ихнего генерала в Игожево подстрелили. Вот и били.
    А он только кряхтел, помню, да плевался кровью.
    Потом затих. Убили они его, наверно. А может и нет. Его забросили в грузовик. Видать, важный был. Ангелов ему за спиной…
    А яма та еще шевелилась долго. Землей шевелилась. Вишь, не всех дострелили. Дак да. Они ж каждому еще пулей в голову стреляли, помню. Богородицу им на встречу… Помню — летом уже — шла мимо. А оттуда пальцы торчат. Вот, думаю. Вылезти хотел. Недострелянный… А сейчас там цветочки растут.
    Мамка ночью тогда ходила с соседками. Ну, когда еще немцы не вернулись. Собирали у покойников пенальчики. Маленькие такие, черненькие. А там записка внутри — кто таков, да откудова. Целый горшок насобирали. Куда дели потом? А закопали в каком-то доме. В подвале. Только я уж не знаю — в каком. Не видела. Мамка так мне и не успела рассказать. Убили мамку. Нет, не немцы. Финны. Когда фашисты тикать начали, тогда и убили.
    За что?
    А просто так.
    Я сейчас думаю, за то, что навзничь не упала перед ними.
    Тогда не понимала. Мала была. Глупа. И слава Богу.
    Потом меня в детдом отослали. Ну, когда наши вернулись. Оттудова меня тятька уже в сорок шестом забрал. Когда с войны вернулся. Мне тогда четырнадцать было.
    А в сорок девятом и он помер.
    Тоже ранетый был. Чахоткой промучался и к мамке ушел.
    А я вот осталася.
    Одна осталася.
    И за братика, и за тятьку с мамкой, и за котиков век тяну. Устала уже… Руки не гнутся, спина болит, глаза не видят, сердце дрожжит. Поди, думаю, приснилось мне все это? Одно лихо и видела в жизни-то. Беду на плечах несла да горе подмышкой подтаскивала.
    Так вона там, яма-то. Рядом с элеватором. Там, касатики, лежат. Там. Ну… Много их, много… Двое суток их туда стаскивали. А немцев? Немцев больше. Вся деревня была ими усыпана. Точно немцев больше. Точно! А горшок с медальонами — не знаю где. Ищите, ребятки, ищите…
    Повернись-ко на свет!
    Похож-то как… Вот как тот парень с сухарями.
    Ты, поди, деда своего ищешь?
    Разве?
    Глаза у тебя такие же, внучок. Голубые.
    Как небо.
    Господь с тобой, сынок. Господь с тобой…

    21.

    -А потом началась паника.
    -В бригадах?
    -Да, господин обер-лейтенант. Есть такое выражение — усталость металла. Человеческая прочность тоже имеет границы. Десантники просто вымотались. Ежедневные стычки, голод, холод, движение без конца — нервы начали сдавать. Было принято решение — эвакуировать тяжелораненых, в том числе и комиссара бригады, и начать выход к своим.
    -На каком участке фронта, покажите, — фон Вальдерзее пододвинул Тарасову большую карту.
    -Вот здесь, — ткнул подполковник карандашом. — Мы должны были ударить одновременно с группой генерала Ксенофонтова. Впрочем, до этих мест еще надо было добраться. А началась оттепель. Снег превратился в жидкую кашу. Шагнешь с лыж в сторону — и полные валенки воды. И. по прежнему, не хватало продуктов.
    -Как осуществляли эвакуацию раненых? Вы же не могли прорваться на старую базу под Опуево?
    -Господин обер-лейтенант… Честное слово, я плохо сейчас понимаю как летчикам это удавалось. «У-два» садились на поляны, просеки, разбивались некоторые, конечно. Но большинство взлетали.
    -Но ведь грузоподьемность ваших «швейных машинок» очень мала! — воскликнул немец.
    -Да. Один самолет поднимал двоих в кабине и двоих в грузовых люльках под крыльями. Долго ждать мы не могли, но и бросить раненых тоже не могли. Поэтому им обустроили лагерь на болоте Гладком. Там же соорудили и взлетно-посадочную полосу. Сами же двинулись на юг, в сторону линии фронта…

    **

    -Ильич, передай там… — Тарасов замялся, держа за руку тяжелораненого комиссара бригады.
    Что передать? Разве можно передать словами то, что они здесь пережили и все еще переживают?
    Курочкину и Ватутину нет дела до осунувшихся, почерневших, изголодавшихся десантников. Им главное — выполнение задачи.
    -Передай, что бригада держится и продолжает выполнение боевой задачи.
    Мачехин осторожно кивнул, а потом что-то прошептал. Тарасов не расслышал — рядом урчала мотором «уточка». Подполковник наклонился к комиссару, лежавшему на волокуше.
    -Гринев… — расслышал он одно слово.
    -Нет, Ильич. Не нашелся. Мы отправили поисковые группы, но пока безрезультатно. А найдется — лично пристрелю. И товарищ Гриншпун мне поможет. Так, особист?
    Особист молча кивнул.
    -Товарищи командиры! Давайте быстрее! Мне еще пару рейсов надо бы сделать! — подошел высокий усатый летчик.
    Тарасов присмотрелся:
    -Лейтенант? Видел тебя, вроде?
    -Так точно, товарищ подполковник. Я вас на Невьем Мху нашел. Помните? Зиганшин моя фамилия. Вы меня тогда чаем угощали. Брусничным.
    -Зовут-то тебя как, лейтенант?
    -Сергеем, товарищ подполковник.
    -Сережа… Ты уж аккуратнее комиссара доставь. Постарайся, — Тарасов положил здоровую руку на плечо лейтенанту.
    -Не буду я стараться, товарищ подполковник. Когда стараешься — не получается. Надо — значит, надо. Доставлю, не волнуйтесь. А потом за вами прилечу.
    -Что значит за мной? — удивился Тарасов.
    -Ну, вы же тоже ранены. — показал летчик на перевязанную руку комбрига.
    Тарасов отмахнулся:
    -Ерунда! Пуля насквозь прошла. Кость не задета, нервы с сосудами тоже. Царапина!
    Летчик замялся:
    -А другой подполковник сказал, что есть приказ комфронта, что всех раненых командиров эвакуировать в первую очередь. Даже легкораненых.
    Тарасов переглянулся с Гриншпуном:
    -Какой подполковник?
    -Да я перед вылетом его видел…
    -Где?! — почти одновременно крикнули особист и командир бригады.
    -На базе! Пока самолет загружали продуктами, я в курилке торчал. И тут смотрю, сверхсрочник садится…
    -Кто? — не понял Гриншпун.
    -Ой, простите… «Р-5», самолет такой. Мы его «сверхсрочником» называем. Сильно стар, дедушка. Но летает. Я узнать пошел у летчика — что там да как. А оттуда бойца выгружают. Он на всех матом ругается, шипит — особенно, когда рукой пошевелит. Потребовал срочно ко врачу, а потом в штаб фронта его доставить. Назвался подполковником… Как же его…
    -Гриневым? — воскликнул Тарасов, играя желваками.
    -Точно. Гринев. Вот он и сказал про приказ. Товарищи командиры… Мне лететь пора…
    -Грузите комиссара! — приказал Тарасов своим бойцам. — А ты, лейтенант, вот что передай — я эвакуироваться не буду. Выйду, как планировалось. Вместе с бригадой.
    Летчик пожал плечами:
    -Настаивать не буду. Мое дело маленькое, я ведь просто извозчик…
    -Ну вот, извозчик — запрягай свою кобылу и вперед!
    Тарасов снова наклонился к Мачехину:
    -Удачи, Ильич!
    Потом осторожно пожал ему кончики пальцев.
    Потом отошел в сторону, кивнув Гриншпуну:
    -Дезертировал Гринев? Как думаешь, особист?
    -Формально — нет, фактически… — Гриншпун почесал свой горбатый, еврейский нос.
    -А меня сейчас формальности не интересуют, — отрезал командир бригады. — Тарасов сбежал? Сбежал. Какие могут быть оправдания? А давай, уполномоченный, и я дезертирую! Тьфу! Эвакуируюсь! Кто людьми командовать будет?
    -Там разберутся, товарищ подполковник, — хмуро ответил особист. — Там — разберутся.
    -Как бы нам с тобой не досталось от этих разборов, — вздохнул Тарасов. А потом обернулся:
    -Погрузили комиссара?
    -Так точно, товарищ подполковник, — крикнул лейтенант Жиганшин.
    Тарасов молча махнул рукой.
    Бойцы облепили фюзеляж и крылья самолета, дождались, когда урчание мотора превратится в рык, и стали его толкать.
    Колеса проваливались, самолет подпрыгивал и снова цеплял брюхом мокрый снег. Десантники же пытались бежать и толкать его. Пытались, потому что сами то и дело падали и проваливались по колено.
    Но все же толкали. И вот биплан чуть подпрыгнул, еще… Пацаны на бегу подталкивали его парусиновые крылья вверх…
    Взлетел, смахнув крылом с разлапистой елки сугроб, шумно упавший на землю.
    Взлетел и, тяжело покачивая крыльями, отправился домой. Для комиссара бригады — товарища Мачехина — война временно закончилась.
    Для Тарасова и его измученных бойцов — продолжалась.

    **

    Старшина Василий Кокорин и ефрейтор Коля Петров лежали в подъельнике.
    -Вась, я устал по самое не хочу, — вяло сказал ефрейтор, глядя равнодушными глазами в голубое — апрельское уже — небо.
    -Я тоже, Коль, — так же вяло ответил рядовой.
    Потом они замолчали. Берегли силы на вдох и выдох. А силам браться было уже не откуда. Последний раз они нормально поели пять дней назад, найдя в ранце убитого ими немца банку сосисок. Мясо, правда, было проморожено насквозь. Шесть сосисок, которые они выковыривали из банки ножами, сидя на еще теплом трупе фашиста. Сосиски крошились на морозе, но мясные крошки бойцы старательно подбирали со снега и отправляли в рот. Колю Кокорина, правда, скрутило, потом. С непривычки. Блевал в кустах целый час. Отвык от мяса. Все больше — сухари, овсяный отвар да кипяток. Овес они набрали в какой-то очередной деревне, на которую совершали налет.
    -Вась, а Вась?
    -М?
    -А давай к нашим уйдем?
    -В лагерь, что ли, Коль?
    -Не… За линию фронта. Домой.
    Кокорин приподнялся на локте и посмотрел на Колю Петрова:
    -Звезданулся? Как мы линию фронта перейдем? Там фрицев туева хуча!
    -А сюда мы как переходили, Вася? Немцы на дорогах сидят и на высотках. Мы лесами пройдем и все!
    Старшина Кокорин сел. Осторожно почесал давно небритый подбородок. У девятнадцатилетнего пацана щетина растет долго. И очень долго колет подбородок. Особенно, если этот подбородок обморожен. Волдыри сходят, а под ними нежная, розовая кожа, через которую пробивается юношеская борода. И эта кожа снова обмерзает… А потом снова…
    -А нашим, чего там скажем? — задумчиво произнес Кокорин.
    -Скажем, что отбились, заблудились и вот…
    -И пятьдесят восемь дробь шесть, вот чего!
    -Сереж, я забыл…
    -Шпионаж, придурок, — старшина матернулся на ефрейтора. — Вставай, надо обход квадрата закончить!
    Ефрейтор Петров встал, кряхтя как древний старик, хватаясь за колени. Накинул тощий вещмешок. Поднял винтовку. Оперся на нее. Постоял. Вдохнул. Выдохнул. И поплелся вслед за Кокориным.
    Тот, словно неустанная машина, тяжело шагал впереди, разрыхляя снег. Петров глядел с ненавистью в спину рядового. Он ненавидел сейчас все на свете — немцев, войну, зиму, снег, елки и лично старшину Кокорина. Он устал. Он просто устал жить — стрелять, думать о еде, спать на снегу — вся жизнь его состояла только из этого. Другой жизни у него не было. Он не знал другой жизни.
    -Стой! — тихо крикнул вдруг Кокорин и остановился сам. — Слышишь?
    Петров ничего не слышал. Кроме шума крови в ушах. Но остановился.
    Кокорин показал рукой — «ложись!» Петров послушно лег на ненавистный снег.
    Кокорин махнул — «за мной!» Ефрейтор напрягся и пополз за ним, неловко выворачивая ступни в мягких креплениях лыж.
    Они подползли к маленькой полянке — истоптанной, как будто по ней стадо мамонтов пробежало. И испачканной кровью…
    На поляне лежали тела восьми десантников.
    В изорванных, грязных маскхалатах.
    Без голов. Все без голов. Головы ребят были развешаны на окружающих полянку деревьях.
    Кокорин привстал, пытаясь разглядеть страшный пейзаж. Привстал и неожиданно потерял сознание. Не то от ужаса, не то от истощения.
    А ефрейтор Петров сглотнул слюну и пополз — как рак — обратно.
    Он полз, стараясь не глядеть перед собой. Не видеть. Не смотреть. Забыть. Он цеплял пальцами, выглядывающими из дырявых рукавиц талый снег и запихивал его в рот, стараясь унять мучительную тошноту в желудке, пытающемся вырваться наружу.
    Остановился он только после того, как дуло карабина ткнулось ему в спину.
    -Юрген, еще один! — хрипло засмеялся чужой голос.
    Петров ткнулся лицом в снег. И расцарапал свежий волдырь колючим настом. Сильная рука сдернула с ефрейтора подшлемник и схватила его за волосы.
    -Еще одному конец, Дитрих!
    Холодная сталь коснулась горла ефрейтора. И, в этот момент, он вдруг яростно закричал, выворачиваясь. Он зубами вцепился, рыча как волк, в руку, держащую кинжал, прокусил ее до крови и с наслаждением почуял теплую, солоноватую кровь…
    Немец заорал и ударил его второй рукой по затылку.
    А когда ефрейтор обмяк — резанул дрожащей рукой по горлу — раз резанул, второй, третий…
    -Юрген, хватит! — смеясь, воскликнул второй эсэсовец.
    -Он мне руку прокусил! — прорычал ему в ответ обер-шютце Юрген Клинсманн. А чуть позже поднял голову ефрейтора Петрова и насадил ее на сучок ближайшей березы. — Девять…
    -Зато поедешь в отпуск! — ответил ему напарник. — Раненый большевистским зверем…
    -Надеюсь он зубы чистил, — проворчал эсэсовец, зажимая запястье. — Мне еще заразы не хватало. Дитрих, бинт дашь или нет?
    -Держи, — напарник протянул раненому пакет. — Ну если и зараза… руку отнимут и вообще на войну не вернешься. А потом как инвалиду тебе землю тут дадут…
    -Не хочу я тут. Одни болота. Помнишь, на Украине какие земли? Вот я там надел возьму после войны. И тебе в аренду сдам. Ты мне поможешь или нет? — рявкнул Юрген на Дитриха.
    Когда же повязка была наложена, в кустах — откуда выполз сумашедший русский — послышался стон.
    -Еще один? — схватился за карабин Дитрих.
    -Сейчас посмотрим… — проворчал Клинсманн.
    Они подошли к кустарнику.
    -Точно… Еще один… Будем резать?
    Клинсманн собрался было достать свой кинжал с выгравированными рунами СС, но тут русский тяжело перевернулся и на ломаном немецком произнес:
    -Нет. Не стрелять. Я есть племянник Вячеслав Молотов.
    Немцы молча переглянулись. После чего Юрген сунул кинжал в ножны. А через час старшина Василий Кокорин стоял перед каким-то немецким офицером и рассказывал ему, что родная мать Васи Кокорина — Ольга Михайловна Скрябина — родная сестра наркома иностранных дел СССР Вячеслава Михайловича Молотова. А сам Кокорин — не старшина — а порученец командующего фронтом генерал-полковника Курочкина.
    А еще через час офицеры штаба дивизии СС «Мертвая голова» вынесли вердикт, сравнивая физиономию старшины Кокорина с газетной фотографией наркома Молотова — похож.
    После чего Василий вдохновенно рассказывал немцам о том, что военная политика Советского Союза заключается в том, чтобы оттеснить Германию к границам сорок первого года, затем заключить мир и лет через десять-пятнадцать напасть на немцев и покончить с ними.
    Обер-лейтенант Юрген фон Вальдерзее потом сильно удивлялся протоколу допроса. Но — когда он повторно допрашивал племянника Молотова — пришел к выводу, что это — возможно! лишь возможно! — старшина Кокорин не врет. Вернее, говорит, что думает. И, что он действительно племянник Молотова. Ведь фотографию сына Молотова — Григория, уже год находившегося в плену — он опознал, как и опознал фотографию Якова Джугашвили…
    После допроса обер-лейтенант вышел на крыльцо и закурил, вслушиваясь в звуки далекого боя. Это проклятые десантники пытались прорваться к своим. Эх, если бы взять в плен кого-нибудь из русских офицеров… Но на такое чудо обер-лейтенант Юрген фон Вальдерзее рассчитывать не мог.

    #2140681
    Helga X.
    Участник

    22.

    -А я откуда знаю, — удивился Тарасов. — Мне, знаете ли, о родственниках бойцов не докладывали.
    -Странно, — насторожился немец. — По крайней мере, он сам мог рассказывать о таком высокопоставленном родственнике. Да и ваше ГПУ должно было следить за ним…
    -НКВД.
    -Ну да, энкаведе, — поправился обер-лейтенант. — Привычка, знаете ли. Так вот, ваши эн-ка-ве-де-чники…
    -Энкаведешники, — снова поправил немца подполковник.
    -Да… Конечно… Спасибо… Так вот, они должны были следить за племянником самого Молотова?
    -Конечно, — криво улыбнулся Тарасов. — Должны его под белы ручки водить аж туда, куда царь пешком ходит. И прямо сейчас они, наверняка рядом с ним.
    -Вы уверены, — немец немного напрягся.
    -Конечно! — уверенность обер-лейтенанта во всесильности НКВД даже рассмешила Тарасова. Нет, конечно же особисты обладали властью, но не ограниченной, конечно же. Как-то он отчитал Гриншпуна, за то, что тот попытался оспорить приказ командира бригады. Так тот только извинился. Правда, дома бы Тарасов, наверное бы не рискнул, да… Но уж опасения фон Вальдерзее отдают паранойей:
    -Точно так же НКВД следит и за Яковом Джугашвили.
    Фон Вальдерзее аж привстал:
    -Ваши сведения…
    -Да шучу я, господин обер-лейтенант! — перебил его ухмыляющийся Тарасов. — неужели вы думаете, что лапы НКВД действительно так вездесущи?
    -Но, они же должны следить за детьми высокопоставленных чиновников? Я вот, честно говоря, не понимаю — как Сталин отпустил своего сына на фронт!
    -А дети ваших партийных чиновников воюют?
    -Военных — конечно. А у партийных… По-моему, у них нет детей. Вот, кажется, у Геббельса есть — но они еще маленькие, — ответил фон Вальдерзее.
    -При социализме все равны — когда речь идет о Родине. И сын Сталина, и сын последнего колхозника. Может быть, это звучит пафосно, но это так. А что там у вас при национал-социализме я не знаю.
    -Я беспартийный, герр Тарасов! — гордо ответил обер-лейтенант. — Мы, военные, стараемся быть вне политики! Конечно, на войне неизбежны страдания, но вермахт всеми путями старается эти страдания минимизировать, если вы об этом…
    -Я тоже беспартийный, господин фон Вальдерзее. — прервал его подполковник. — И что это меняет? Германия, ведомая национал-социализмом напала на Россию, ведомую большевиками. Я уважаю немцев, вы знаете, у меня жена — немка…
    -Вы говорили…
    -Но я не уважаю политиков, развязавших эту войну, — Тарасов пристально смотрел в глаза немцу. Тот прищурился, помолчал, подумал о чем-то своем. А потом продолжил:
    -Итак, комиссара Мачехина ранили и эвакуировали, майор Гринев дезертировал, как вы выразились. Фактически, вы остались единственным командиром соединения. Каковы были ваши действия?

    **

    После того, как тяжелораненые были отправлены на болото Гладкий Мох, бригада — вернее то, что осталось от соединения первой маневренной и двести четвертой — снова двинулась в свой крестный путь к линии фронта.
    То, что осталось…
    Около полутора тысяч десантников…
    Из запланированных шести тысяч.
    Кто-то полег на Поломети, кто-то в Малом Опуево, кто-то смотрел замерзшими глазами из снегов Доброслей, Игожева, Старого Тарасова… Батальон Жука, так и не пробившийся через дорогу Демянск-Старая Русса ждал эвакуации с Невьего Мха… Три четверти двести четвертой, рассеянные еще при переходе линии фронта…
    Ни подполковник Тарасов, ни комфронта Курочкин, ни, тем более, рядовые десантники не знали — насколько успешен их рейд по тылам окруженной немецкой группировки.
    Они не знали — и знать не могли, — как тридцатая пехотная дивизия вермахта оказалась отрезанная от базы в Демянске, когда десантники оседлали единственную дорогу подвоза боеприпасов и продовольствия.
    Они не знали, что благодаря их совместным действиям, вскрывшим тайные аэродромы в котле, — транспортный флот люфтваффе потерял уже семьдесят процентов своего состава. И этих, разбитых нашими Илами, Яками, Мигами «Тетушек» Ю-полсотни два, так отчаянно будет не хватать немцам совсем в другом котле. В далеком отсюда Сталинграде. Но до того котла будет еще долгих и страшных восемь месяцев весны, лета и осени сорок второго года.
    И всего через несколько недель в Берлин пойдет панический доклад обергруппенфюрера Теодора Эйке, командира той самой дивизии СС «Мертвая Голова», которая сейчас по пятам следует за группой подполковника Тарасова, словно охотничий пес, вцепляющийся в спину раненого, измученного волка, доклад о том, что от дивизии осталось лишь сто семьдесят человек. Из десяти тысяч.
    Из десяти тысяч в живых останется лишь сто семьдесят. Вдумайтесь в эти числа.
    Сколько из этих эсэсовцев уничтожили голодные, обмороженные, измотанные восемнадцатилетние пацаны во главе с подполковником Тарасовым?
    Этого не узнает никто и никогда.
    Потому что десантники не считают — сколько перед ними живых врагов. А мертвых им считать некогда.
    Они шли и не знали, что своим отчаянным походом, разрезавшим Демянский котел с севера на юг — они выиграли великую войну.
    Но они этого не знали. А многие так и не узнают…
    -Воздух!
    Колонна, двигавшаяся по просеке, почти моментально рассыпалась по лесу и замерла. Это уже были не те мальчики, три недели назад вошедшие в котел. «Это уже настоящие бойцы!» — с удовлетворением отметил про себя Тарасов.
    Немецкий самолет на бреющем пронесся над просекой.
    Командиры отчаянно кричали:
    -Не стрелять, не стрелять!
    А десантники молча смотрели в небо, приподняв винтовки. Команды им уже были не нужны. Они знали — что делать.
    Но немец заметил их. Он развернулся, сделав петлю и снова пошел на снижение.
    Бригада замерла, выжидая…
    И…
    Бомболюки раскрылись.
    Вместо бомб посыпались какие-то бумажные листочки.
    Он закружились снегопадом в апрельском небе, а самолет сделал еще один вираж, зачем-то помахал крыльями и умчался, скрывшись за лесом.
    Бумажки весело падали на лес.
    Одна из них упала перед Тарасовым.
    Он поднял ее.
    Там было отпечатано только два слова на русском:
    «Тарасов! Сдавайся!»
    Подполковник громко засмеялся:
    -Фрицы бумажки на самокрутки подкинули!
    Засмеялся слишком громко. Чтобы услышали.
    Бригада молчала. А потом кто-то сказал:
    -Ссуки, а табачка пожалели…
    Десантники заржали в ответ командиру:
    -Придется по второму назначению использовать!
    -Васька, для второго назначения пожрать надо! Ты попроси фрица, чтобы жрачки подкинул. Глядишь и бумажка в пользу пойдет!
    -А я к снежку привык! Только надо с елок брать, он там мягче!
    -Конечно, снегом воду вытирать — самое то!
    -Га-га-га!
    А еще через минуту бригада снова шла вперед, ориентируясь по компасам и апрельскому солнцу.
    Шла, развеселенная немцами.
    А просека, тем временем, вышла к полю, которое пересекала наезженная — немцами, а кем же еще-то? — дорога.
    Комбриг с начштабом думали недолго.
    Судя по карте надо было преодолеть всего сто метров до дороги, потом двести от нее — и снова в спасительном лесу.
    Всего триста метров. Но немцы те еще хитрюги. Наверняка, ждут. Тем более рядом деревня.
    Было принято выслать передовой дозор в сторону дороги.
    Если там немцы — дозор должен успеть предупредить, прежде чем погибнуть. Если мины — опять же гибелью своей предупредить. Смертники, говорите? Это война…
    Здесь все смертники.
    Тарасов смотрел в спину уходящим через открытое пространство десантникам и верил Богу. Что вот сейчас — хотя бы сейчас! — все обойдется.
    Трудно не верить Богу, когда отправляешь людей на смерть…
    Трудно…
    И пусть там Гриншпун что хочет, то и докладывает. Тарасов открыто перекрестился. И почему-то вспомнил отца… «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога небесного водворится».
    А особист шептал про себя: «Шма Исраэль, Адонай Элоhейну, Адонай эхад…»
    И тот и другой не видели, как напряженно шептал, вытирая пот со лба, Ильяс Шарафутдинов, рядовой из двести четвертой — «Алла Акбар…» Шептал и снайпер Вардан Степанян: «hАйр мэр, вор hэпкинс ес…»

    **

    Младший лейтенант Юрчик шел со своей группой первым. Он и увидел первым человека, странно стоящего на дороге.
    Не шевелясь.
    Словно привязанный к чему-то.
    Да к чему?
    К столбу, блин.
    -Заборских, глянь, посмотри!
    Былые подшучивания и пререкания с Юрчиком остались где-то под Малым Опуево, когда млалей в одиночку ножом зарезал двух здоровенных фрицев.
    Сержант подозвал жестом бойца из прибившейся гриневской бригады — имя его Юрчик так еще и не запомнил. Рядовой и рядовой.
    Заборских с рядовым сноровисто поползли к дороге.
    Буквально через минуту они перемахнули через подтаявший снежный вал.
    -Жарко, блин, — шепнул кто-то рядом с Юрчиком. Млалей не оглянулся. Он напряженно смотрел на сержанта с напарником.
    Те подошли к человеку у столба. И вдруг замерли. Стянули ушанки… Через мгновение рядовой бросился к дозору, нечленораздельно крича и махая бойцам шапкой.
    А еще через несколько мгновений лейтенант сам смотрел на труп женщины, примотанной колючей проволокой к вкопанному столбу. На груди ее висела картонка с надписью:
    «Тарасов! Сдавайся!»
    Волосы ее свисали на грудь, слипшимися от крови сосульками. А на дороге кровью была нарисована большая стрела в сторону чернеющих невдалеке труб.
    Юрчик снял мокрую двупалую рукавицу и приподнял ее голову за подбородок.
    Веки отрезаны. На щеках вырезаны звезды. На лбу ножом — «СССР»
    Внезапно губы ее шевельнулись.
    -Жива, лейтенант, жива… — каким-то рыдающим голосом сказал Заборских.
    -Воды! — тонким голосом закричал Юрчик.
    Он пытался отвести взгляд от этих карих глаз, но почему-то не мог.
    -Мы свои, слышишь, бабушка! Мы свои! Мы — советские люди! Да развяжите ее, мать вашу! — закричал он на бойцов, оцепеневших рядом с ним.
    Те словно проснулись и начали разматывать колючку, густо завязанную на спине.
    -На… Пей, пей! — Юрчик осторожно прислонил фляжку с водой к губам женщины.
    Она судорожно сглотнула несколько раз. Вода обмыла ее подбородок, скатываясь за ворот телогрейки, накинутой немцами на голое ее тело. Одной телогрейки. Штанов не было. И валенок не было. Она стояла босая, голоногая. На ногах спеклась кровь.
    Она что-то прошептала. Юрчик не понял. Он наклонился поближе к ее страшному лицу%
    -Спаси… Опозд… Спасиб… Дждлася… Пришли. В деревню идите…
    Последние слова она выдохнула с силой. Так, что услышали ее все бойцы.
    Потом она заплакала.
    И перестала дышать.
    Умерла.
    Дотерпела.
    Словно пьяный, младший лейтенант Юрчик повернулся к полузнакомому бойцу:
    -До бригады… Дуй… Быстро…
    А потом заорал на тех, кто мучался, рвя рукавицы и руки о колючку, пытаясь разогнуть железный узел.
    -Быстрее!
    -Сейчас, сейчас товарищ лейтенант!
    Юрчика затрясло. Он отвернулся. И повернулся лишь тогда, когда бойцы распутали, наконец, колючку и опустили женщину на мокрый снег. Телогрейка распахнулась.
    И Юрчик потерял сознание, когда увидел, что у нее вырезаны…
    Они видел уже многое. Многое из того, что человек не должен видеть. Не имеет права видеть. Он видел обмороженные ноги и руки, он видел смерть товарищей, он видел больше, чем можно выдержать. Но сейчас…
    Темнота перед глазами рассялась. Младший лейтенант сидел, качаясь на обочине дороги и мычал, мычал во весь голос. А потом схватил автомат и, бросив лыжи и вещмешок, побежал, крича, в сторону деревни.
    Бойцы, онемевшие вокруг трупа женщины, бросились за ним.
    Но, как оказалось, она была права.
    Они опоздали.
    О том, что здесь была, когда-то, деревня, напоминали только большие полуразрушенные печи, с широко разинутыми ртами и глазницами. А из этих ртов и глазниц торчали обгорелые человеческие ноги. А на боках печек — сквозь копоть — смешные рисунки:
    Вот подсолнухи.
    Вот котятки с мячом.
    Вот хохлятки с цыплятами.
    Вот паренек со своей девчоночкой.
    А в центре деревни — журавель с высоко поднятым пустым деревянным ведром. Кто-то из бойцов опускает бадью вниз. Она ударяется о что-то твердой. Боец поднимает ведро. Оно полно крови.
    В яме лежит женщина. Одна. С младенчиком. У обоих расколоты ударом приклада головы.
    -Робеночка не пожалели, — шепчет кто-то. — Робеночка…
    Один дом уцелел.
    На правой стене дома прибит большой деревянный крест. На нем распят старик. Раздет догола. Руки, ноги и голова прибиты к доскам железными штырями. Грудь изрезана. Лица почти нет. Кровавое месиво вместо лица.
    На левой стене повешена старуха. За волосы. Ноги и руки подрублены. Чтобы дольше вытекала кровь?
    К двери прибита собачонка.
    Смотреть на все это не было сил. Но десантники шли мимо этого смотрели. Запоминая…
    Бочку, в которую свалены были отрезанные головы стариков.
    Трупы женщин, исколотые штыками.
    Все еще чадящие останки детей…
    Десантникам повезло. Они не видели процесса. Они видели только результат.
    Они не слышали крик пятилетнего ребенка, сбрасываемого в колодец. Не детский крик. И даже не человеческий.
    Они не видели, как распиливают двуручной пилой тело пятнадцатилетнего мальчика. Как бревно…
    Они так и не узнали, что той старухе, которую они нашли, примотанной колючкой к столбу у дороги, было всего семнадцать лет.
    Семнадцать лет.
    СЕМНАДЦАТЬ!
    Семнадцать зольдат ее насиловали поочередно, пока шла экзекуция деревни. Первым был, естественно, гауптшарфюрер. А потом шарфюрер и прочие шютцеэсэс.
    Десантники не видели других деревень. А таких деревень было — тысячи. Десантники прошли только через одну. Не имея ни сил, не времени хоронить, они оставили все как есть. Шли. Смотрели. Матерились. Молились. Запоминали.
    Простите их, если сможете.
    Они прошли через эту деревню и больше не брали пленных.
    Никогда.

Просмотр 10 сообщений - с 11 по 20 (из 46 всего)
  • Для ответа в этой теме необходимо авторизоваться.