Десантура-1942. В ледяном аду. Алексей Ивакин

Главная Форумы Русская нация Русская идентичность — культура Русская литература Десантура-1942. В ледяном аду. Алексей Ивакин

Просмотр 10 сообщений - с 21 по 30 (из 46 всего)
  • Автор
    Сообщения
  • #2140682
    Helga X.
    Участник

    23.

    -Вернемся, конечно, господин обер-лейтенант.
    -Итак… Вы получили разрешение на прорыв остатков бригады?
    -Да, получили. Мы должны были выйти на участке ответственности генерала Ксенофонтова.
    -Это Калиниский фронт, я правильно понимаю?
    -Правильно, господин фон Вальдерзее. Калининский фронт. Две дивизии должны были ударить нам навстречу, когда бригада подойдет вплотную к линии фронта и изготовится к броску.
    Тарасов замолчал, глядя на курящего обер-лейтенанта.
    Тот помолчал и не выдержал первым:
    -И?
    -Мы не смогли выйти к назначенному времени на линию атаки.
    -Почему? — обер-лейтенант прекрасно знал причину, но хотел ее услышать от подполковника Тарасова.
    -Почему, почему… Бригаду обложили.
    -Мы?
    -Вы. Егеря и СС. Обложили так, что мы с трудом прорвались из кольца.
    -Понятно… — фон Вальдерзее тяжело потянулся. — На это мы и рассчитывали, герр Тарасов. Жаль, что не просичтали ваш фагнатизм.
    -Не понял? — удивился подполковник.
    -По всем нормальным законам войны вы должны были давно сдаться. Но не сдались даже тогда, когда ваш лагерь эсэсовцы простреливали насквозь.
    Тарасов пожал плечами:
    -Это наша загадочная русская душа, господин обер-лейтенант.
    Фон Вальдерзее скептически усмехнулся. А Тарасов потер заживающую руку…

    **

    -Терпите, товарищ подполковник… Еще минуточку… — санинструктор мочил бинт и тихонечко отдирал слой за слоем.
    Делать этого было нельзя по всем санитарным нормам — рану нельзя мочить. Тем более, талой, только что растопленной на костре водой. Инфекция и все такое… Полшага до заражения.
    А что делать, если бинтов нет уже как три дня, а рану перебинтовать надо?
    -Терпите, товарищ подполковник…
    Тарасов тихо заматерился, когда санинструктор стал аккуратно отдирать кусочки ватного тампона от раны.
    -Сейчас… Сейчас… — медик густо сыпанул стрептоцидом на место раны и снова стал бинтовать, смахнув выступившую сукровицу кусочком какой-то тряпки.
    -Чистая, товарищ подполковник, не волнуйтесь, я ее каждый день кипячу и в котелок прячу! — успокаивающе сказал санинструктор.
    -А жрешь откуда? — грубо, сквозь слезы сказал Тарасов.
    -Да я уж три дня не жрал, — не волнуйтесь! — машинально ответил тот. — Вот! Все готово!
    Повязка снова легла на плечо. Сухим и относительно белым на рану. Заскорузлым сбоку.
    -Вы ей старайтесь не шевелить, товарищ командир, заживет быстрее. А еще вот что… Вы это… Как по-легонькому пойдете, зовите меня. Я компресс из мочи сделаю, заживет как на собаке! Лучшее средство, ей-Богу!
    -Прорвемся, — перебил его Тарасов и натянул поверх гимнастерки свитер. — Обойдемся пока без твоих народных средств. Остальных так же лечишь?
    Медик вздохнул:
    -А больше уже нечем, товарищ подполковник! Когда уже подброс будет? А?
    Тарасов молча посмотрел в глаза санинструктору, а потом, все так же морщась, сунул раненую руку в полушубок.
    -Остальные как? — спросил он медика.
    -Плохо, товарищ подполковник. Медикаменты нужны. А еще лучше — эвакуация.
    Потом подошел чуть ближе и сказал уже шепотом:
    -Самоубийства начались, товарищ подполковник! Тяжелые стреляться начали…
    На лице Тарасова заиграли желваки.
    Но ответить он не успел. Воздух зашипел, а потом снег взорвался черно-бело-красными фонтанами.
    -Немцы! — закричали сразу со всех сторон.
    -Твою же мать… — ругнулся Тарасов и пополз к временному штабному шалашу, в котором сейчас заседал начальник штаба с командиром разведроты и начальником особого отдела.
    Немцы били по большой поляне из своих батальонных минометов, не жалея боеприпасов.
    Тарасов перебегал с место на место, громко матеря и разведку, и боевое охранение. Фрицы опять подобрались незаметно и стали бить по расположившейся на дневке бригаде. После ряда стычек они уже не рисковали идти в прямую атаку, швыряя смерть из минометов.
    До шалаша осталось уже метров двадцать, как оттуда выскочил Гриншпун и помчалсяк Тарасову. Один раз разрыв почти накрыл его, но особист умудрился выскочить из него здоровым и невредимым.
    -Вот же, сволочное твое счастье еврейское… — ругнулся на него Тарасов, когда тот упал рядом с подполковником.
    -Ефимыч, — заорал Гриншпун на ухо командиру. — Ефимыч, бригаду поднимай! Положат здесь к чертям собачьим!
    -Не ори, не глухой, — зло ответил тот и снова пригнул голову. Очередной разрыв осыпал их обоих мокрой землей. — Что там Шишкин надумал?
    Гриншпун не успел ответить. Он навалился на Тарасова прикрывая его еще одного разрыва. Подполковник сдавленно заорал:
    -Да слезь ты с меня! Озверел совсем без бабы, что ли?
    -Шишкин…
    Грохот минометного обстрела становился все больше. Свист и грохот. Грохот и свист. Причем свист страшнее. От миномета не понятно — куда упадет мина. Каждая кажется твоей.
    -Да слезь ты, — яростно спихнул особиста с себя Тарасов.
    Тот молча и как-то вяло сполз с него.
    -Эй, ты это… Гриншпун! Борис, мать твою!
    Вместо ответа особист кивком показал куда-то за спину Тарасова.
    Тот оглянулся.
    Шалаша, в котором только что проходило заседание штаба больше не было. А на его месете дымилась воронка. Маленькая. Совсем не глубокая. Сантиметров тридцать в глубину. А рядом с воронкой лежали валенки. Подшитые кожей.
    Начальник штаба Шишкин такие себе сделал несколько дней назад. Подошвы у него совсем расползлись. Вот он и снял ботинки с немца и подшивочку себе сделал. Самостоятельно.
    Жаль, не помогло.
    -Малеев жив? — задал сам себе глупый вопрос Тарасов.
    А потом ответил сам же себе:
    -Бригада! А ну вперед, за мной!
    И побежал, перепрыгивая замершие тела десантников и ныряя в дым минометных разрывов. Побежал в сторону, откуда должны были лупить немецкие минометчики.
    Но обстрел внезапно прекратился. Словно фрицы почуяли отчаянный рывок бригады.

    **

    Редко кто бывает в апрельском лесу.
    Март уже не наращивает наст за ночь, а май еще не растопил остатки зимы.
    Снег еще глубок, но уже рыхл и мокр. С еловых лап то и дело соскальзывают мокрые сугробы, апрельское солнышко мирно звенит капелью.
    Птицы радостно кричат — а как же! сезон размножения на носу! Звери начинают беспокойно крутить следами по тающим сугробам, выбирая себе пары на лето.
    Но это обычно. Когда нет войны.
    А когда война — птицы испуганно теряются в стальном дожде, падающем с неба, а звери стараются уйти подальше, подальше — кто на запад, кто на восток. Смотря по какую линию фронта зверь находится.
    Молодой медведь — да какой там медведь? Так, медвежонка, всего первую зиму отночевавший — сидел и бережно баюкал правую переднюю лапу, висящую на сухожилиях.
    Баюкал и плакал. Слезы на его морде смешивались с кровью — такой же красной, как у человеков. Морда была глубоко поцарапана осколками какой-то круглой железной штуки, на которую медвежонка ненароком наступил. Он раскачивался из стороны в сторону и время от времени взревывал, словно жалуясь небу на боль.
    Вдруг он почуял чужой запах. Страшный какой-то запах. Не медвежий. Он привстал, но тут же снова присел. Голова у медведя кружилась от боли и потери крови. Он попытался зарычать, но у него не очень получилось, потому что запах стал еще сильнее. Из ельника вышло двуногое существо белого цвета. Существо что-то залопотало, громко забухтело и сняло с плеча какую-то палку. Медведь снова попытался встать — страх и злость придали ему сил. Но существо не испугалось оскаленной пасти зверя. Оно замахало лапой и из кустов вышли еще трое таких же. Тоже с палками в руках. От них пахло очень плохо. Как от той круглой штуки, которая сделала больно его лапе.
    Первый поднял палку, приложил к плечу.
    Медвежонка пошел навстречу существу, стараясь напугать его молодыми зубами. Лапу он все так же баюкал. Было больно.
    Вдруг откуда-то слева что-то громыхнуло, у существа разлетелась голова, в воздухе запахло кровью и…
    И мишка, смешно ковыляя на правую лапу, побежал дальше, дальше вдаль, до безумия, до расстройства живота, боясь всего на свете, а особенно этих существ, раскидавших по лесу боль, смерть и страх.
    Мишка так и не узнал, что все, кто его напугал упали убитыми на прогалинке, смешав свою кровь с его. Он пробежал всего лишь сто метров и подорвался на мине снова. На этот раз — смертельно.
    А еще через полчаса трое десантников, с лихорадочно блестевшими глазами, свежевали тушу молодого медведя.
    -Ну ты молодец, Гриш! Как немца завалил! С одного выстрела! — восхищался раскосый парень.
    -Мишка помог, Вагиз! Немцы на него отвлеклись, — ответил ему рядовой Гриша Невстроев, командир отделения второй роты третьего батальона. — Да и вы быстро сообразили! Молодцы! Тремя очередями четверых вальнули! А ну, помоги!
    Бойцы с трудом перевернули тушу медведя.
    -Ты где так резать зверя научился? — облизнул сухие губы тоже рядовой Петя Черепов.
    Впрочем, все трое были рядовыми.
    Оставшиеся в живых сержанты уже командовали взводами, а некоторые и ротами. А все отделение состояло из трех бойцов.
    -Приходилось в мирное время, — без тени усмешки ответил Невстроев.
    -На охоту хаживал?
    -Угу…
    Гриша отрезал от туши кусок свежего мяса. И, сунув его в рот, закрыл глаза от наслаждения:
    -Эх, соли бы сейчас… — пробурчал он сквозь набитый рот.
    Вагиз и Петя с оторопением смотрели на него.
    -Парное, — наконец проглотил он кусок. — Да жрите вы! Чего смотрите!
    Невстроев отрезал от лапы кусок побольше и снова начал жевать его. И опять зажмурился.
    Вагиз осторожно спросил:
    -Гриш, а можно разве сырое-то?
    -Можно, — не открывая глаз ответил тот. Лучше бы мороженое мясо, конечно. Строганинка называется. И перчика бы с хреном сверху…
    Первым не выдержал Петя Черепов. И принялся яростно ковыряться во внутренностях мишки.
    -Печень не жри. Там паразитов полно могет быть, — икнул Невстроев.
    -А остальное?
    -Мясо жри. А ты, Вагиз, что? — спросил он рядового Гайнуллина. — Вера не позволяет?
    -Какая еще вера… Комсомолец я! — И тоже принялся кромсать теплое, дымящееся кровью мясо молодого медведя.
    За полчаса три молодых организма с успехом умяли лапу медведя, обглодав ее почти до кости. Ссохшиеся желудки уже были полны, но глаза требовали — еще, еще, еще! И они лопали мясо, заедая железистый вкус во рту истоптанным снегом.
    Лопали и не заметили, что там, откуда они ушли оставив свой пост, всего лишь в сотне метров от туши погибшего на мине медведя, за их спинами — к бригаде прошла пятерка фрицев. А потом еще одна. А потом еще. До трех взводов, включая две батареи минометов.
    Гриша, Вагиз и Петя опомнились уже тогда, когда в тылу началась канонада.
    Война вернулась, сорвав пелену сытости и дурмана.
    Не сговариваясь, все трое вскочили на лыжи и побежали обратно по своим следам. Стараясь не сходить с лыжни. Мишка, конечно, протоптал по минному полю тропку, вот по ней они и ходили в ‘лесную столовую’ как обозвал медведя Вагиз, а сейчас по ней же спешили обратно.
    -Мать твою! — шепотом ругнулся Григорий.
    Трупы немцев они оттащили в сторону и закидали их снегом, предварительно обыскав и не найдя ничего съедобного. Там они и валялись, падлы, незаметные для стороннего глаза. А вот на снегу лыжных следов прибавилось. И вели они в ту сторону, откуда шла пальба.
    -За мной! — махнул рукой командир отделения, — Вагиз слева, Петя справа!
    Сам же пошел по следам.
    Им повезло.
    Немцы не додумались выставить боевое охранение с тыла. Они выставили егерей вперед, верно зная, что бригада лежит на дневке. Недаром, самолеты кружат и кружат над лесом. А вот наших ‘ястребков’, как обычно, не видать!
    Один расчет вынесли почти сразу. Немцы даже не поняли, сначала, что произошло. Упал один подносчик, другой, потом заряжающий…
    А потом немцы забегали, заорали что-то на своем. Из леса тут же подтянулась пехота, залегшая где-то впереди.
    Да не простая пехота. Ягеря. Очень уж грамотно они начали отжимать от позиций минометчиков отделение рядового Невстроева. Пришлось отползать под огнем. И огнем метким. Почти сразу же замолчал автомат Пети Черепова. От отделения, похоже осталось лишь двое.
    -Вагиз! Вагиз! Слышишь меня? — орал ткнувшись в снег Гриша.
    -Слышу, командир! — донесся крик татарина. Первый раз, между прочим, командиром назвал…
    -Уходи влево! Я вправо дерну! Растащим фрицев!
    -Не могу, командир! Я в задницу ранетый! — проорал ему Вагиз.
    -Чтоб тебя… — ругнулся Невстроев и пополз в сторону Гибадуллина.
    Но тут же замер, застонав. Пуля больно ударила его в левое плечо, отрикошетив от каски. Потом еще одна. Уже сама по себе. Рука тут же онемела.
    -Хана мне, командир! — раздался вдруг стонущий крик Вагиза. — Подходят, кажется! Аааааааа! Ааааа…
    Взрыв разметал остатки крика по лесу.
    Еще несколько пуль воткнулись в спину Гриши, выбив из маскхалата красные брызги.
    ‘Ну, все. Убили…’ — подумал он, сдергивая кольцо с единственной в его отделении гранаты типа Ф-1. ‘Хорошо, хоть пожрать успел…’ И потерял сознание. В себя он уже не пришел, но рука его разжалась именно тогда, когда к его телу осторожно подходили трое немцев из ягд-команды эсэсовской дивизии ‘Мертвая Голова’.
    А Петю Черепова подобрали уже после стычки, когда бригада ворвалась на позиции, оставленные фрицевскими минометчиками. Ему повезло. Единственная пуля вошла ему в висок и вышла из другого, на задев каким-то чудом, ни кости черепа, ни головной мозг. Его эвакуировали в лагерь раненых на Гладкое болото, где он, придя в сознание и ждя самолета на Большую Землю шутил — А нет у меня мозгов! Вот немец и не убьет меня! А сам все вспоминал Гришку и Вагиза…
    Мишку же съели в тот же вечер. Вместе с костями и печенью…

    #2140683
    Helga X.
    Участник

    24.

    -А вы, Николай Ефимович, поддерживали связь с тем батальоном, который ушел на старую базу?
    -С батальоном капитана Жука? Пока была возможность — поддерживали, — ответил Тарасов.
    -Каково положение было у них?
    -Насколько я знаю, их постепенно эвакуировали оттуда. До наступления оттепели самолеты регулярно садились на болото.
    -А когда снег стал таять? -продолжал спрашивать немец.
    -А этого я уже не знаю. По объективным причинам, — Тарасов машинально коснулся белой повязки на голове.
    -Тогда предположите, герр подполковник! Вы же должны хорошо знать Жука. Что он будет делать, когда самолеты будут не в состоянии приземляться?
    Тарасов посмотрел в окно. Снег на улице уже давно превратился в жидкую кашу. Уже при первой попытке прорыва часть десантников побросала лыжи. Действительно, не сегодня-завтра, Жук останется без связи с Большой Землей. И что тогда?
    -У Жука есть два варианта. Либо ждать, когда земля высохнет, либо идти на прорыв, — ответил комбриг обер-лейтенанту.
    -И то, и другое — самоубийство, — усмехнулся фон Вальдерзее. — В первом случае — медленное, во втором — быстрое. Но есть и третий вариант. Вы можете обратиться к своим солдатам и уговорить их сдаться. Так будет проще всем. Мы относимся к пленным гуманно, вы — живой пример. Гарантируем им медицинскую помощь, еду, безопасность.
    Тарасов посмотрел в голубые глаза немецкого аристократа. И вспомнил, вдруг, ту деревню. И покачал головой:
    -Нет.
    -Вы отказываетесь помочь своим солдатам? Мне кажется, это ваш прямой долг командира — беречь их!
    -Мой долг как командира — выполнение поставленной боевой задачи. Я ее выполнить не смог, а потому я им больше не командир, — жестко ответил Тарасов. — Тем более, это же десантники.
    -Фанатики?
    -Комсомольцы. Они, скорее, застрелят меня, если я приду к ним с таким предложениям.
    -Вы не поняли. Никто Вас не собирается отправлять на это болото, — усмехнулся фон Вальдерзее. — Мы сделаем листовку и с нее вы обратитесь к своим бойцам.
    -Нет. Ничего писать я не буду, — снова покачал головой Тарасов.
    -Напишем мы. Вы подпишите.
    -И подписывать тоже не буду.
    -Вы упрямец…
    С этим Тарасов согласился.
    -Значит, вы отказываетесь сотрудничать с нами? — прищурился обер-лейтенант.
    -А вот этого я не говорил… — подполковник улыбнулся. Правда, улыбка получилась кривой. Наверное, из-за ранения. Наверное…

    **

    По какому-то странному совпадению – именно в тот момент, когда подполковник Тарасов и обер-лейтенант фон Вальдерзее обсуждали судьбу первого батальона, капитан Жук обходил своих бойцов.
    Раненые отлеживались в своих шалашиках, ожидая ночных «уточек». Они не знали, что самолетов больше не будет. Вообще. Невозможно сесть на перемешанную жижу из стремительно тающего снега и болотной грязи. Разве что на поплавках. Не на лыжах. Только вот не было у авиации Северо-западного фронта поплавков для «У-два». Последний самолет пару ночей назад так и не смог взлететь, завязнув по брюхо в болоте. Летчик ходил вокруг машины мрачный – все заглядывал под крылья, проверял зачем-то расчалки.
    Да и в шалашах спать было уже почти невозможно. Вода протекала через хвойные подстилки, не обращая внимания на мат десантников. На этот же мат не обращали внимания и немцы, сменившие тактику.
    По лагерю три раза в день открывала стрельбу какая-то батарея. И ведь ровно по расписанию. В девять, в час и пять пополудни.
    «Завтрак, обед и ужин» — мрачно шутили десантники.
    Количество раненых и убитых росло.
    Необходимо было что-то предпринять. Но что? Идти по этой густой жиже почти сотню километров и с боем прорываться через линию фронта? С ранеными на руках?
    -Твою же мать, все руки отбил… — внезапно сказал один из бойцов, когда Жук проходил мимо.
    Капитан повернулся к десантнику. Этот был не из его батальона. Легкораненый.
    -Фамилия, рядовой? Сиди, не вставай.
    -Рядовой Пекахин, товарищ командир, — глядя сверху вниз, ответил боец.
    -Почему ругаешься при комбате? – война войной, а дисциплину поддерживать надо.
    -Диск никак не могу зарядить, — пожаловался Пекахин. – Пальцы поморозил, не слушаются.
    И впрямь. Диск для ППШ на семьдесят два патрона и здоровыми руками зарядить сложно. Пружина норовит выскочить и в лоб дать. Собирай потом патроны в снегу, ага… А пальцы у парня и впрямь… Почерневшие, опухшие…
    -Эт ерунда, боец. Главное, чтобы обмороженными пальцами ширинку вовремя расстегнуть иначе…
    -Иначе что?
    -Валенки обледенеют.
    И Жук пошел дальше.
    Бойцы, слышавшие диалог немедленно заржали. А ведь и впрямь. Ночью до минусовых температура еще опускается. Уснешь в мокрых – скукоживаются, обледеневают. У большинства валенки уже истерты до дыр. Вон, пацан сидит, пытается из обломка лыжи к дырявой подошве дощечку примотать. Проволочкой.
    -Ботинки бы взял с убитых, — сказал ему капитан.
    -Не могу, товарищ капитан…
    -Да сиди, сиди. Экономь силы. Почему не можешь?
    -Мама не велела с мертвых брать, — ответил боец и продолжил свое нелегкое дело.
    -А босиком по снегу мама велела бегать?
    -Нет, конечно, товарищ капитан. Велела беречь себя.
    -Вот и береги, боец. Иди к врачам и подбирай себе обувь с убитых. И не майся херней. Бегом! – рявкнул неожиданно комбат.
    Боец аж подпрыгнул от неожиданности. Из положения сидя.
    -А у тебя чего, Петряев? – этого Жук помнил.
    -Да вот лыжу поломал… — вздохнул ефрейтор Петряев.
    -А на хрена бинтуешь?
    -Так больше нечем, товарищ капитан!
    -Думаешь, поможет?
    -А я не попереком, я вдолем сломал, товарищ капитан, — удрученно вздохнул Петряев.
    -Ты как умудрился-то? – удивился комбат.
    Вместо ответа ефрейтор только пожал плечами. И продолжил бинтовать длинную трещину, расколовшую лыжу до самого крепления.
    -Думаешь, пройдешь по этой чаче? – кивнул Жук на окружающую грязь?
    -Имущество-то казенное, товарищ капитан! – хозяйственно ответил ефрейтор.
    На это Жук только покачал головой.
    И пошел дальше.
    Оглядывать свое измученное воинство в грязно-черных, дырявых маскхалатах.
    А под утро батальон неожиданно для немцев ударил по позициям, находившимся по другую сторону оттаявшего болота. Как десантники прошли через жижу и топь, волоча за собой раненых, проваливаясь в ледяную топь порой по грудь – никто, кроме них самих, не знает. Боевое охранение немцев тоже об этом рассказать не смогло. Сдохли, сволочи, вырезанные штык-ножами от «СВТ». А не надо спать у костра, хваленым эсэсовцам.
    И сводный батальон капитана Жука, прорвав окружение, вышел на, так называемый, «оперативный простор» и пополз к северной дуге Демянского котла.
    Не помчался, не понесся, именно пополз…

    **

    Раз — шаг, два — шаг, раз — шаг, два — шаг…
    Сколько таких шагов надо сделать, чтобы пройти семьдесят километров по мокрому снегу?
    Примерно восемьдесят тысяч пятьсот шагов. А по времени? Смотря где и как… Не по мягкой земле, не по горячему асфальту, а по апрельскому снегу, проваливаясь по колено, иногда по пояс…
    Раз — шаг, два — шаг…
    На шее болтается автомат «ППШ». Бьет в грудь диском. При каждом шаге. В одно и тоже место.
    Раз – удар. Два – удар.
    Грудь болит от этих постоянных ударов.
    Андрей попытался поправить ремень волокуши, чтобы удары эти смягчались об него. Не очень помогает. Через несколько шагов ремень сползает. Диск автомата снова бьет по одному и тому же месту.
    -Живой? – Андрей хрипит примерно через каждые сто шагов.
    -Угум, — мычит в ответ раненый в грудь – на вылет и, всего лишь, пулей – раненый. Артем не знает – как его зовут. Не удосужился.
    Иногда, Андрей начинает говорить с ним:
    -Интересно, нам послевоенный билет выдадут потом? Хотя я бы его на довоенный лучше бы поменял. Ты как считаешь?
    -Угум…
    -Понятно…
    И еще пару шагов.
    -Ты только это… Не расслабляйся. Дорога еще долгая. Не близко мне. Тебя звать-то как?
    -Угум…
    -Угу, угу… — Андрей подтянул ремень «ППШ». Чтобы бил по другому месту. И снова зашагал.
    Иногда падал. Идти по талым сосудам весеннего снега несколько тяжело.
    Иногда падал специально, чтобы отдохнуть. Усталое тело все же требовало отдыха.
    -Сто грамм бы сейчас. И покурить, да? Впрочем, тебе курить не надобно пока. Угу?
    -Угум…
    -И хлебушка…
    -Угум…
    -Нормально чего-нибудь можешь сказать?
    -Мммм…
    -Тоже не плохо… Идем?
    -Угум…
    Андрей снова зашагал вперед. Колючие ветки подъельника порой били по лицу. Сначала он оборонял лицо рукой. Потом перестал. Тугая веревка волокуш сильно сдавливала грудь. Он просовывал больные ладони в дырявых рукавицах под веревку. Но — тут же — выдергивал их обратно. Слишком больно елозит веревка по волдырям, сдергивая кожу.
    Андрей шагал и шагал по следам батальона, незаметно отставая от него.
    На второй день он упал.
    -Не могу больше. Отдохну часик. Жив?
    Раненый на волокуше молчал.
    -Помер?
    -Ммммм… — подал голос тот.
    -Хрен с тобой, — устало ответил Андрей. – Наши потерялись. Иду по следам, пока. Слышишь?
    Ответа не было.
    На третий день он подполз к березе. Достал штык-нож. Срезал старую бересту. Потом стал отдирать молодую. Под тонкими одеждами березки обнажилось молодое зеленое тело. Он приник губами к этой зелени, слизывая влагу. Потом вгрызся зубами в эту зелень.
    -Вкусно? Хочешь? Я тебе срежу кусочек.
    Ответа нет.
    Сколько времени прошло? Ни Андрей, ни раненый – не знали. В путь они отправились, когда Андрей съел всю свежую кору с дерева. Вроде насытился. Под зеленью свежей коры была сладкая, но совсем не жующаяся древесина…
    -…Ты красивый, — шептала она ему. – Красивый и добрый. Пообещай мне, что вернешься, ладушки…?
    Он кивал и делал еще шаг.
    -Тань, ты потерпи, я вернусь, ты только жди…
    Она шла перед ним. Маня к себе. Она – шаг. Он за ней. Он – шаг. Она от него.
    -Вернись, мой хороший…
    Иногда он засыпал.
    Потом просыпался, и снова полз вперед.
    Они должны дождаться. Должны!
    Однажды ночью у него здорово прихватило живот. Андрей снял с себя веревку волокуш. Отполз в кусты. Расстегнул маскхалат. Снял его. Потом снял штаны. Сел, навалившись на какое-то дерево. Открыл глаза. Перед ним, мохнато распустившись почками, свисала ветка. «Верба…» — понял он. Помнил из далекого детства, бабушка домой приносила. Верба да, вербное воскресение, да… Острая боль схватила низ живота. Он поднатужился. Не получилось. Он сломал ветку. Не удержался – обглодал мохнатки. Натужился еще. Потом заострил зубами конец ветки. И стал выковыривать из себя вчерашнюю березу. Потом потерял сознание.
    Когда пришел в себя – потерял счет дням.
    Просто полз.
    Раненый на волокуше уже давно не отвечал.
    Но Андрей с ним продолжал разговаривать:
    -А ты не молчи, не молчи! Помер, поди? И что, это мешает тебе разговаривать? Ты же комсомолец, ты должен!
    Иногда он спал. Свернувшись в клубок.
    Иногда просто лежал, смотря в голубое апрельское небо.
    Иногда просто полз.
    Иногда снова теряя сознание от боли в животе.
    А потом он увидел людей.
    Они подходили к нему со всех сторон. Выставив вперед винтовки. «Фрицы…» — понял он. «Переодетые. Это они специально в полушубках и ушанках…»
    Он стянул со спины автомат. От усталости ткнулся лицом в снег, мокро резавший лицо осколочками льдинок. Прицелился в одну из надвигавшихся фигур. Фигура упала еще до того, как он нажал на спусковой крючок. Автомат, почему-то, не заработал. «Предохранитель…» — подумал десантник, но сдвинуть кнопочку не смог. Пальцы обессилили. Полез в подсумок за родной «лимоночкой». За последним шансом.
    Но лишнее движение обессилело его и он опять потерял сознание.
    Шел день шестой.
    А потом он очнулся в госпитале, где-то под Москвой. Вместе с тем раненым, которого, как оказалось, звали Ильшатом. Как и почему тот оказался жив – никому не известно. Только Аллаху, но тот никогда об этом не расскажет…
    А батальон капитана Жука вышел из окружения. Почти в полном составе.
    Бойцы того полка изумленно провожали взглядами тощие, черные тени тащившие на себе живых и мертвых.
    Десант своих не бросает…
    -Ильшат? Жив?
    -Жив, Андрюха! Жив! Повоюем еще!
    -А то!

    25.

    -Однако, к батальону вашего Жука мы еще вернемся, герр Тарасов. Расскажите мне вот о чем… Что произошло с вашей бригадой под деревней Черной?
    -При первой попытке прорыва?
    -Да, — ответил фон Вальдерзее.
    -Как я уже говорил, бригада должна была выйти к деревне к назначенному сроку, но не смогла. Мы опоздали на сутки. Дивизии генерала Ксенофонтова должны были ударить раньше. Но, насколько я помню, никаких следов боя мы там не обнаружили. Естественно, при атаке деревни из замаскированных блиндажей и дотов по бригаде ударили пулеметы, был интенсивный минометный огонь, с флангов били два орудия. Первая волна десантников была буквально моментально скошена огнем. Мы потеряли, примерно, около сотни бойцов.
    -Сто двадцать, если быть точнее.
    При отсутствии поддержки атака была бы губительной. Особенно если учитывать моральное и физическое состояние личного состава, а также дефицит боеприпасов. Но я хорошо помню, что деревня была практически целой. Ни свежих пепелищ, ни воронок, — как будто в тылу.
    -Это так, как будто в тылу, — подтвердил обер-лейтенант. — Атаки с внешней стороны не было. Более того, между деревней Черной, где форпост нашей обороны, и до линий русских окопов — не менее трех километров.
    -И они не сосредотачивались для атаки? — мрачно удивился Тарасов.
    -Насколько я знаю — нет.
    -Мда… А радиограммы говорили совсем о другом.
    -О чем. Ну, дословно я сейчас не вспомню, но смысл сводился к следующему…

    **

    -Они обезумели… — покачал Тарасов головой. — Они там точно обезумели…
    -Что там, Николай Ефимович?
    -На, читай… — Тарасов протянул лист радиограммы Гриншпуну:
    Тот читал и глаза его расширялись с каждой секундой:
    «Тарасову: Я продвигаюсь западнее и восточнее Черной. Двадцать третья и сто тридцатая стрелковые дивизии еще не заняли эти населенные пункты. Совместными усилиями мы прорвемся к Черной с запада и востока и обойдем их с северо и северо-запада. Эти действия будут отмечены красной и зеленой сигнальными ракетами. Я готов открыть артиллерийский огонь по Старому Маслову, Новому Маслово, Икандово, Лунево, Пеньково, Старое Тарасово и Новое Тарасово. В ходе марша к Луневу и Осчиди по радиосигналу откроем артогонь по указанным точкам. Ксенофонтов»
    -Господи, да мы уже километрах в двадцати от Черной! — вспомнил Бога неверующий, естественно, особист. — Что делать будем, товарищ подполковник?
    -Что делать, что делать… Снимать штаны да бегать! Все одно они у нас дырявые. Вот, что. Уходим дальше, на север. Если этот поганец не врет… Да не смотри ты так, особист! Я и в лицо ему скажу, что он поганец! Так вот, если он не врет, немцы стянут к месту боя резервы. А мы рванем в обратную сторону.
    -На север?
    -Да. Прорвемся через дорогу, выйдем на старую базу, а уже оттуда будем выходить к нашим. Как, особист?
    -Николай Ефимович, я ж вашей военной тактике не обучен… Мое дело предателей и шпионов отлавливать… — пожал плечами Гриншпун.
    -Да знаю я… — тяжело вздохнул Тарасов. — Отвечать-то мне…
    -Воздух!

    #2140687
    Helga X.
    Участник

    Повествование обдолбаного параноика о тупых и злобных фошиздаххх :crazy:
    Ну да, фошшиздыы во всём виноваты: это они окупировали Россию-Рашкотостан :smeh:

    == А иди-ка ты в бан насовсем, мелкий жалкий придурок.

    #2140702
    diversant186
    Участник

    #2169353
    Helga X.
    Участник

    – Да знаю я… – тяжело вздохнул Тарасов. – Отвечать-то мне…

    – Воздух!

    Десантники рассыпались по лесу, мгновенно замерев.

    А по небу шли…

    Четверка штурмовиков и четверка сопровождавших их «ястребков» – «И-шестнадцать».

    – Наши! Наши! – радостно покатилось по бригаде.

    Тарасов долго смотрел на самолеты. Наши… На душе стало как-то тепло – вот они, наши, совсем рядом!

    – Куда, интересно, они идут? – спросил кто-то рядом.

    Тарасов, не отводя взгляда от краснозвездных силуэтов, ответил:

    – На штурмовку аэродрома, скорее всего… Как раз в том направлении.

    Потом пробормотал:

    – Удачи вам, ребята…

    Когда самолеты скрылись, десантники – без команд и приказов – снова были готовы двигаться вперед. И пошли. Тарасов и Гриншпун шли впереди колонны.

    Зима временно отвоевала свои позиции. Ночью снова были атака морозов, и оттепель отступила куда-то на юг. Каша из снега вновь превратилась в лед. Идти так было легче. Хотя бы ноги не проваливаются в ледяную жижу.

    Минут через двадцать боевой дозор доложил, что впереди проселочная дорога. Ненаезженная, хотя следы колес имеются.

    Недолго посовещавшись, Тарасов решил двигать по дороге. Если верить карте, оставшейся от Шишкина, дорога должна была вывести к той самой трассе, Демянск – Старая Русса, через которую они с таким трудом совсем недавно прорывались.

    И только бригада двинула по ней, как вдруг небо вновь наполнилось гулом моторов.

    Опять появились самолеты.

    Один «ястребок» и четыре…

    Нет, не «Ила». Четыре «мессера». Они обложили нашего с боков, зажали сверху и снизу и, диктуя ему путь пулевыми трассами, отчетливо видными в голубом и прозрачном воздухе, взяли его в двойные «клещи».

    – А что он не стреляет-то, а братцы, чего не стреляет? – шептал кто-то. – Патроны, что ли, кончились?

    Летчик и правда не отстреливался. Он предпринимал редкие попытки вырваться из «клещей», но пулеметные очереди вновь и вновь преграждали ему путь.

    Тарасов понял. Немцы преграждали ему путь. Хотели посадить на свой аэродром.

    Вдруг наш самолет резко взял вверх, пытаясь нырнуть под верхнего немца, прижимавшего его к земле. Но не успел, короткая очередь прошила «ишачка». Он задымил и нырнул вниз, полого падая в лес. И рухнул.

    «Мессеры» недолго покружили над местом падения советского истребителя и умчались домой.

    Тарасов, завороженный безнадежным воздушным боем, вдруг резко очнулся.

    – Разведка! Трех бойцов к месту падения! Выяснить и доложить, что с летчиком! И бегом обратно!

    Разведчики малеевской роты рванули через заснеженный еще лес в сторону столба дыма…

    * * *

    Десантники, вроде бы уже привыкшие ко всему, растерянно топтались на краю леса. Осенью прошлого года здесь был страшный бой – видны были занесенные снегом траншеи, блиндажи, огневые точки. Посреди поля, склонив хоботы пушек, чернели несколько танков. А в снег вмерзли тела наших бойцов и немецких солдат – везде. На брустверах, у танков, на опушке.

    Вот недалеко, у опушки, возле обезглавленной снарядом толстой сосны, валяются немцы с размозженными черепами, с раздробленными лицами. В центре, поперек одного из врагов, лежит навзничь тело огромного круглолицего большелобого парня без шинели, в одной гимнастерке без пояса, с разорванным воротом, и рядом винтовка со сломанным штыком и окровавленным, избитым прикладом. Под закиданной песком молодой елочкой, наполовину в воронке, также назвничь лежит на ее краю молодой узбек с тонким лицом. За ним под ветвями елки виднеется аккуратная стопка еще не израсходованных гранат, и сам он держит гранату в закинутой назад мертвой руке, как будто, перед тем как ее бросить, решил он глянуть на небо, да так и застыл.

    И дальше трупы, трупы, трупы… В грязно-зеленых шинелях и стеганых ватниках. Исклеванные воронами и обглоданные волками. Вот и несколько ворон хрипло каркают над полем боя.

    Разведчики подошли к летчику, упавшему прямо здесь, на изорванную войной землю. Он лежал в нескольких метрах от дымящего, так и не взорвавшегося своего истребителя.

    – Видать, выбросило из кабины, – шепнул один из разведчиков.

    Летчик явно был мертв. Не шевелился, не дышал, не стонал… Десантники проверили его карманы – документов, как полагается, не было. Только «ТТ» – личное оружие пилота. Брать не стали. Лишнюю тяжесть только нести.

    Десантники отправились обратно.

    И где-то через километр они наткнулись еще на одну страшную картину. В то время как там, на поляне, шел бой, в лощине, в зарослях можжевельника, располагалась, должно быть, санитарная рота. Сюда относили раненых и тут укладывали их на подушках из хвои. Так и лежали они теперь рядами под сенью кустов, полузанесенные и вовсе засыпанные снегом. С первого взгляда стало ясно, что умерли они не от ран. Кто-то ловкими взмахами ножа перерезал им всем горло, и они лежали в одинаковых позах, откинув далеко голову, точно стараясь заглянуть, что делается у них позади. Тут же разъяснилась тайна страшной картины. Под сосной, возле занесенного снегом тела красноармейца, держа его голову у себя на коленях, сидела по пояс в снегу сестра, маленькая, хрупкая девушка в ушанке, завязанной под подбородком тесемками. Меж лопаток торчала у нее рукоять ножа, поблескивающая полировкой. А возле, вцепившись друг другу в горло в последней мертвой схватке, застыли немец с молниями СС на рукаве и красноармеец с головой, забинтованной кровавой марлей.

    Так их и похоронила метель – хрупкую девушку в ушанке, прикрывшую своим телом раненого, и этих двоих, палача и мстителя, что вцепились друг в друга у ее ног, обутых в старенькие кирзовые сапожки с широкими голенищами.

    Один из разведчиков потянулся к кинжалу, но второй остановил его руку, молча покачав головой.

    И так же молча и практически бесшумно разведка скрылась в густых зарослях, унеся память об этих местах в своих обожженных сердцах.

    А на дороге шел бой.

    Впрочем, боем это назвать было сложно.

    Дозор засек два вездехода, неторопливо двигавшихся по проселку. Десантники неторопливо рассыпались по обоим краям дороги и залегли. Когда вездеходы с эсэсовским патрулем втянулись, с обеих сторон ударили пулеметами, и все было кончено за несколько минут.

    Каким-то чудом уцелел один офицер, которого сейчас и допрашивали Гриншпун и Тарасов. Как и следовало предполагать, немцы патрулировали все дороги, надеясь перехватить в очередной раз ускользнувших тарасовцев. В общем, ничего нового.

    #2169354
    Helga X.
    Участник

    Когда Тарасов отошел в сторону, а Гриншпун кивнул своим автоматчикам, один из прибывших разведчиков вдруг выступил вперед и сказал:

    – Товарищ капитан, разрешите нам! Мы…

    – А вернулись! – перебил его Тарасов. – Ну что там с летчиком?

    – Погиб… А еще… – И разведчики, волнуясь и перебивая друг друга, рассказали о том, что видели.

    Тарасов и Гриншпун играли желваками, слушая рассказ. После рассказа о санроте Тарасов махнул рукой, а Гриншпун разрешил:

    – Действуйте, только быстро!

    С немца стащили шинель, потом штаны. Мундир оставили. Потом в одних подштанниках привязали к дереву. Тот в ужасе вертел головой и что-то лопотал.

    – Мутер, мутер… Будет сейчас тебе мутер, да не вертись ты! – Один из бойцов ударил коленом эсэсовца в пах. Тот заскулил от боли, но дергаться перестал. Второй боец в это время вытащил из немецкого френча записную книжку. Вырвав из нее листок бумаги, написал на ней немецким же химическим карандашом:

    «За чем придешь – то и найдешь!»

    И приколол иголкой над нагрудным карманом.

    Затем подумал, вырвал еще один лист и написал крупнее: «СОБАКА!» Приколол рядом.

    Когда офицера привязали, третий разведчик подобрал со снега чей-то еще блестящий клинок и прочитал на нем надпись:

    – Майне ере хайст тройе… Это что значит, Вань?

    – Его честь – его вера. Или верность. Да кто ж этих гансов, Коль, разберет, – ответил Ваня.

    – Верность, говоришь? – Разведчик задумчиво повертел кинжалом и внезапно резанул немца этим клинком по горлу. – Эх, фюрера бы ихнего так…

    Немец задергался, захрипел…

    – Крови-то как со свиньи, – сказал третий, отойдя подальше, чтобы не запачкаться. – Мужики, у меня еще сухари есть. Держите!

    Он протянул по сухарю двум своим боевым друзьям. Не заметил, как один из сухарей выпал на землю. И будет этот сухарь там лежать еще пару дней, пока его не найдет тот самый летчик, оказавшийся живым. Он будет ползти эти несколько километров семь дней, потому как у него были раздроблены ступни. Но он доползет, и этот сухарь поможет ему протянуть еще чуть-чуть, пока он не доберется до своих.

    Впрочем, это будет через семь дней, а пока трое разведчиков грызли свои сухари и смотрели на дохлого немца, а рядом горела фашистская техника, валялись трупы вражеских солдат. Десантники шагали мимо по дороге, разглядывая их и этих трех своих товарищей.

    Шли молча – кто-то навстречу смерти, кто-то навстречу победе, кто-то к безвестию. Но все к вечной славе…
    26

    – Кстати, господин подполковник, сталкивались ли вы с партизанами? – продолжал допрос фон Вальдерзее.

    – Да, связь с ними держали. Но уже в самом конце операции. Они здорово помогли бригаде, сопровождая обессилевших десантников на болото Гладкий Мох, – ответил Тарасов.

    – А там?

    – А там их эвакуировали авиацией. Надеюсь, всех.

    – Как зовут командира партизанского отряда? – Тарасов очень хотел узнать, все ли в порядке с его бойцами, но обер-лейтенант продолжил уточнять данные по партизанам.

    – Полкман. Мартын Мартынович.

    – Юде? – удивился немец. – Я думал, что евреи у вас сплошь комиссары.

    Тарасов засмеялся:

    – Комиссар Мачихин точно не еврей. Впрочем, как и другие комиссары – Никитин, Куклин… А вот одна из переводчиц бригады – еврейка. Да и бойцов рядовых немало. Было. У нас, прежде всего, советские люди. А нации, это вторично. Подлецов везде хватает.

    Немец только хмыкнул в ответ и продолжил спрашивать:

    – Каков состав отряда? Как вооружены?

    – Состав? Человек двадцать. В том числе, кстати, два сына Полкмана.

    – А каков его возраст, позвольте полюбопытствовать?

    – Шестьдесят пять.

    Обер-лейтенант аж покачал головой:

    – Крепкий старец…

    Тарасов засмеялся в ответ:

    – Я, когда узнал, тоже не поверил. Выглядит как… Гора, а не человек. И бородища лопатой.

    – Вооружение отряда?

    – Легкое стрелковое. Винтовки, в основном. Есть автоматы. Пара пулеметов. Ручных. Все.

    – А в каком районе вы встретились?

    – Примерно здесь. Перед самой попыткой прорыва к старой базе.

    – Значит, партизаны базируются в лесах южнее дороги на Старую Руссу западнее Демянска… Так?

    – Так, – кивнул Тарасов.

    – Это точные сведения?

    Тарасов молча развел руками, давая понять, что партизаны на месте не сидят.

    Немец быстро написал что-то на белом листе бумаги и, запечатав конверт, вызвал ординарца:

    – Передать в штаб дивизии. Бегом!

    – Яволь! – щелкнул каблуками ординарец и исчез за дверями.

    – Вы нам очень помогли, герр подполковник, – фон Вальдерзее навалился на спинку стула. – Этих бандитов хотя и немного, но они как заноза в пятке. Не смертельно, но ходить больно. А если долго не вытаскивать, то и загноиться может.

    Тарасов улыбнулся:

    – А мы кем были для вас? Тоже занозой?

    – Да. Но очень крупной. Ее мы уже вытащили, вытащим и эту, еврейскую, – улыбнулся в ответ немец.

    Фон Вальдерзее не знал, что Тарасов улыбается совсем другому. Он действительно сказал правду – отряд Полкмана им встретился перед самим боем у дороги. Но партизаны очень быстро ушли из того района. К месту прорыва наверняка должны были подойти крупные силы гитлеровцев – верная смерть небольшому – всего в полсотни бойцов – отряду. У которого лишь два миномета и одна «сорокапятка». И снарядов к орудию два фугасных. И десяток минометок…

    Впрочем, и Тарасов не знал, чему улыбается фон Вальдерзее.

    * * *

    Полкман был на две головы выше маленького Тарасова. Даже комиссар Мачихин смотрелся бы рядом с командиром партизанского отряда коротышкой. Действительно, человек-гора. И голосина такой, что любой дьякон позавидует. Эвон, рявкнул на своих бойцов, так некоторые из десантников аж попадали в снег, решив, что мина рванула.

    – Ну чем я тебе помогу, подполковник, – гудел Полкман. – Сами с корки на воду перебиваемся. Вот раненых да помороженных могу до вашего лагеря сопроводить. А дальше уж сами.

    – Это понятно, Мартын Мартынович, что сами. Мы уже тут месяц – сами. Ну и на том спасибо, а то у меня свободных рук нет. Парни сами бредут группами туда. Железные они у меня. – Тарасов был хмур и, по обыкновению последних дней, зол. На немцев, на штаб фронта и на себя.

    – Видел, – пробасил Полкман.

    Парни и впрямь были железные. Партизаны – и сами-то не жирующие, – когда проходили через порядки бригады, поражались этим тощим почерневшим суровым лицам. Кто-кто, а партизаны прекрасно знали, что значит воевать в этих нечеловеческих условиях ледяного ада демянской зимы. Однако оружие у десантников было в порядке, а обмороженные, в пузырях обморожений, руки держали это оружие крепко.

    #2169355
    Helga X.
    Участник

    – Впрочем, товарищ подполковник, помочь кой-чем могу. Мы тут на гарнизончик налетели маленький. Немцев в капусту положили, конечно. По амбарам – туда-сюда – нет продовольствия у фрицев. А один открыли – там семя льняное. Набили пару мешков себе и амбар сожгли, к чертовой матери.

    – Местным бы оставили… – буркнул Тарасов.

    – Да каким там местным, – горько махнул рукой Полкман. – Побили там местных. Кого помоложе, угнали в Демянск на работы. Старух же… Эх…

    Партизан помолчал, а потом продолжил:

    – Оставлю я тебе, товарищ подполковник, эти мешки. Поделите меж собой.

    Тарасов хмыкнул:

    – Издеваешься? По полгорсти на брата выйдет. Лучше с ранеными отправьте на базу. Врачи рады будут.

    – Врачи? – удивился Полкман.

    – Врачи, Мартын Мартынович, врачи. Жрать нечего, так раненые придумали кору жрать с деревьев. Как зайцы. А желудок-то не заячий. Человечий. Ну и мучаются запорами. Так что твои семечки в самый раз будут. Вместо касторки. Может, и не помогут, а все одно больше нечем. Гриншпун! – крикнул Тарасов, увидав, что уполномоченный особого отдела приближается к ним. – Гриншпун! Иди сюда, с партизанами познакомлю!

    Гриншпун подошел молча и ожег холодным взглядом Полкмана:

    – Ваши документы!

    Полкман удивился:

    – А вот нет документов! Вона два мои документа – сыновья. Один – Мартын, другой – Давид!

    – Документов нет? Почему? – прищурился особист.

    Тарасов захотел было придержать озлившегося особиста, но придержал сам себя. По-своему Гриншпун был прав. Мало ли кто по лесам шляется…

    – Не успел захватить, когда из дома через окно сигал. А пацаны мои – взяли. Успели, – набычился Полкман.

    Гриншпун подозвал сыновей партизанского командира. Долго изучал их комсомольские билеты. Сверял фотографии с лицами. Сыновья были в отца. Такие же медведи здоровенные. И суровые.

    – Взносы за полгода не уплачены… – задумчиво сказал Гриншпун, вертя в руках комсомольские билеты.

    – Кровью платили, – ответил за сыновей Полкман. – И своей, и чужой.

    – Кто этот человек? – не обращая внимания на Мартына, спросил парней уполномоченный.

    – Отец, – ответил тот, который побольше в размерах. – Полкман Мартын Мартынович. Командир демянского партизанского отряда.

    – Давид… – протянул Гриншпун парню его билет. – Больше на Голиафа похож.

    Парень не улыбнулся шутке. А документ завернул в тряпочку и сунул за пазуху.

    – Значит, подтверждаете? – спросил особист у второго – тоже Мартына.

    Тот молча кивнул.

    – Ну, ну… – неопределенно ответил Гриншпун. Потом повернулся к Полкману: – Извините. Работа такая… Николай Ефимович, вы закончили с ними? Поговорить надо.

    Тарасов вместо ответа шагнул к Полкману:

    – Мартын Мартынович, сейчас вас боец проводит к врио начштаба, там решите технические вопросы, лады?

    Полкман кивнул.

    – Полыгалов! Проводи партизан!

    Рядовой Полыгалов, ставший порученцем Тарасова после того, как в штабном шалаше погиб вместе с Шишкиным и лейтенант Михайлов, махнул Полкману и сыновьям рукой. Проходя мимо особиста, Мартын-старший не удержался и буркнул:

    – Шлемазл. Поц гойский.

    Буркнул тихо. Но так, чтобы Гриншпун услышал.

    Тот не удержался от улыбки, когда партизаны скрылись в лесу:

    – Надо же, ну никак не думал, что меня тут еврейским матом обложат…

    – Борис, – Тарасов улыбку не поддержал. – Ты что за спектакль устроил? Членские взносы приплел какие-то?

    – А они, командир, и впрямь не уплачены. Впрочем, это не мое дело…

    – Именно! – перебил его подполковник. – У тебя что, паранойя разыгралась? Мужики у нас раненых заберут и на Гладкий Мох на санях отвезут. Понял?

    – А ты уверен, что на Гладкий Мох? – перебил Тарасова Гриншпун.

    Тот осекся от неожиданности.

    – Ты что…

    – Идемте, товарищ подполковник…

    И Гриншпун зашагал в ту сторону, откуда появился несколько минут назад.

    Тарасов поспешил за ним.

    Через полчаса они были на месте. Месте происшествия, которое было оцеплено взводом охраны.

    – Смотри, подполковник. – Гриншпун сдернул тряпку с котелка, стоявшего рядом с костровищем.

    – Ну, котелок… – пожал плечами Тарасов.

    – Ближе смотри, – особист осторожно, как что-то противное, взял круглый котелок за проволочную ручку и поднес к лицу комбрига.

    – Жирный изнутри. И мясом вроде пахнет. И что?

    – Идем дальше, – отбросил котелок особист. Он зашел за кусты. Под ними лежал десантник, укрытый дерюгой.

    – Вчера, видать, помер. Вечером. Или ночью.

    Гриншпун сдернул дерюгу. Тарасов, привыкший, кажется, ко всему, резко отвернулся.

    Штаны и подштанники бойца были разрезаны и стащены до колен. А с обоих бедер срезано мясо до отливающих голубым костей.

    – Часть сожрали, паршивцы. А часть бросили в кустах. Видать, засек кто-то. Они и смылись.

    – Кто они-то, не темни, особист!

    – Из второго батальона ночью пропали двое. Рядовые Топилин и Белоусов.

    – Белоусов, Белоусов… Баянист, что ли?

    – Ну да. Синенький скромный платочек.

    – Вот же…

    Тарасов, казалось, растерялся. Что угодно, но только не это! Предательство казалось ему невозможным. Да еще и…

    – Вечером они парой были в охранении, около лежки раненых. Смена их не обнаружила. Стали искать, нашли вот это, – кивнул Гриншпун на котелок. – А потом партизаны являются. Месяц не было, а тут взялись. Может, полицаи?

    – Не похоже, уполномоченный. Не похоже. Слишком быстро для полицаев они явились.

    – Зато как им удобно. Сотню раненых без боя в плен утащат. Подумай, командир. Нельзя им доверять.

    Растерянность Тарасова прошла быстро:

    – Решим на заседании штаба. Бойца похоронить. И молчок! Не хватало мне еще людоедства, твою мать…

    Командиры и комиссары, вопреки мнению Гриншпуна, раненых решили все же отправить с партизанами на Гладкий Мох.

    – Зря, товарищ подполковник, зря… Как бы не пожалеть. Потом.

    Особист резко развернулся и зашагал к себе. Подполковник долго смотрел ему в спину, догадываясь, что особист считает его главным виновником всех бед бригады…

    * * *

    Полкман с сыновьями шагал в конце колонны, размышляя над странным поведением этого особиста.

    С одной стороны, у него работа такая – всех подозревать.

    #2169356
    Helga X.
    Участник

    С другой стороны…

    Полкману было немного обидно. Воюешь, воюешь, а тебя вот такие подозревают черт знает в чем.

    Молодой еще… Глупый. Совсем шлемазл. За полицаев небось принял? Ага… Так и сунулись бы полицаи в самые зубы десантникам. Да и какой из еврея Полкмана полицай? Смешно…

    Да черт с ним, с этим… Как его… Капитаном Гриншпуном. Раненых надо довезти…

    Десантников уложили на санях по четыре-пять человек. Самых тяжелых. Остальные – легкораненые шли сами. Шатались, но шли. Сердобольные партизаны делились с ними своими скромными запасами.

    Десантники не отказывались.

    Полкман поражался этим парням. Молодые же совсем. Большинству и двадцати-то еще нет. Откуда столько сил… Уму непостижимо.

    Размышления командира прервал дозорный с левого фланга:

    – Мартын Мартынович! Лыжников заметили. Вдоль дороги идут метрах в трехстах.

    – Наши? – насторожился Полкман.

    – Да кто ж их разберет! В маскхалатах, идут осторожно. Не приближаются. А мы и не спрашивали их…

    – Правильно, – буркнул Полкман. – Пойдем-ка глянем.

    Он надел старые свои охотничьи лыжи, подбитые мехом, и сноровисто пошел за парнем из дозора.

    Ходить зимой по лесу – целое искусство. В кусты не пролезешь, деревья тоже не по линеечке растут. Да и каждую кочку огибать приходится. Лыжу поломаешь – и крантец охоте. На фрицев. Или кто там шастает? Полкман смутно заподозревал, что бдительный особист послал за обозом раненых своих головорезов – проследить, что да как. Заодно и помочь, ежели немцы вдруг вылезут. Егерей немало шляется сейчас по лесам. И эсэсовцев. Этих, говорят, специально обучили на лыжах за десантниками бегать. Да еще, говорят, финны появились. Сам Полкман их еще не встречал, но слухи слыхивал.

    – Вона, Мартын Мартыныч! Видите, с елок снег падает? Во, во! – Ванька Фадин, совсем еще молодой пятнадцатилетка, возбужденно тыкал деревянной лыжной палкой в сторону шевеления кустов на противоположном краю просеки.

    Полкман приложил палец к губам – тихо, мол, не ори! – и снял карабин с плеча. Немецкий «маузер». Партизан его больше уважал, чем родную трехлинейку. Удобнее, зараза. Прям не снимая с плеча можно затвор передернуть. А треху – пока опустишь, пока передернешь, пока снова прицелишься. А в бою лишняя секунда жизнь отнимает. Свою или чужую. Кто быстрее… Пока быстрее Полкман. И сейчас тоже…

    С той стороны просеки с винтовкой, обмотанной белыми тряпками, высунулся солдат. В белом маскхалате. Слишком белом. Десантники все в грязных, прожженных халатах. А этот очень уж чист. За первым вышел второй, третий, четвертый… Пятеро. Небольшой дозор. И двинулись через открытое пространство, пригибаясь.

    Полкман прицелился…

    – Хальт! Хенде хох! – крикнул он своим мощнейшим басом. И на всякий случай добавил вечный русский матерщинный пароль.

    Немцы, а это были именно они, партизан уже не сомневался, почти мгновенно брызнули в стороны, залегли и открыли стрельбу. И стали почему-то отползать!

    Полкман не стрелял, удобно устроившись за шикарной толстой сосной.

    – Дядь Мартын, дядь Мартын! Чего не стреляем-то, а? Чего не стреляем-то? – волновался Ванька.

    Цыц, Ванька! Лежи спокойно!

    Немцы палили недолго. Хорошие вояки. А на выстрелы уже бежали партизаны и некоторые десантники. Которые поздоровее.

    Немцы приподнялись и рванули обратно.

    – Дядь Мартын, дядь Мартын! Ну чего?

    – А чего? – улыбнулся сквозь бороду Полкман. – Пусть идут. Потом прищучим. А то сбегут и приведут сюда подмогу.

    Ванька нахмурился, решив, что командир струсил. Обычное решение для пятнадцатилетнего мальчишки, рвущегося в бой.

    Чтобы пострелять.

    И отомстить за повешенную мать.

    – У нас, Ванька, сейчас другая задача – раненых довести, а не в бой ввязываться. Понял? Доведем – повоюем. – Полкман подмигнул и потрепал мальчишку по голове. Но тот дуться не перестал. Еще бы. Командир не дал пацаненку вырезать десятую зарубку на прикладе.

    – Все нормально, товарищи! Немецкий дозор! – поднялся Полкман навстречу бегущим партизанам и десантникам. – Был, да я на них рявкнул, они и сбежали. Так, Ванька?

    Ванька хмуро кивнул.

    Кто-то засмеялся. От голоса Полкмана даже лошади приседали.

    – А теперь обратно к саням и давайте-ка ходу прибавим. Чтоб гости не пожаловали.

    Но без гостей в этот день не обошлось.

    Они пожаловали, когда санитарный обоз уже подходил в краю болота Гладкий Мох. Полкман пожалел было, что не попытался кончить тех немцев на просеке. Но жалеть надо было раньше. А сейчас надо было воевать.

    И партизаны бой приняли, прикрывая отходящих измученных десантников.

    Бой в лесу – страшная штука. Не видно ни черта. Кругом кусты, деревья, и из-за каждого куста, из-за каждого дерева может выскочить враг. Люди больше стреляли куда-то в сторону, откуда лаяли немецкие автоматы, хлопали карабины и басовито гудели короткими очередями пулеметы.

    Кто слышал чешущий звук немецкого «МP», тот никогда его забыть не сможет. Как и не сможет забыть, как косит ветки пила немецкого «MG». Но это вспоминается потом, на старости лет, а до этой старости надо еще дожить.

    Ванька Фадин о старости не думал. Более того, он был уверен, что до старости не доживет. Не успеет. Он просто стрелял на любой звук, на любое шевеление веток, на любое мелькание белых маскхалатов. От каждого выстрела трехлинейки закладывало уши, хотя Ванька уже научился стрелять с открытым ртом. И очень болело отбитое отдачей плечо. Но и этого он не замечал. Он просто бил, бил, бил по мелькающим фигурам врагов. Кто-то из них падал, но Ванька не считал тех, в которых был не уверен.

    А вот этого… Бах! Немец перегнулся в поясе и медленно завалился на бок, нелепо махая руками. Раз! Второй немец пополз к упавшему… Бах! Два! Хороший день!! Больше тут никто не пополз, хотя эти двое еще ворочались, оплескивая теплым снег. Еще два выстрела – упокоились фрицы…

    – Ванька, ты как?

    Он ошалело оглянулся. К нему подползла Маша Шувалова, санинструктор отряда.

    – Цел, уйди отсюдова, дурища! – ломающимся голосом рявкнул на нее Ванька. Ему показалось что грозно, но Маша только улыбнулась. И поползла дальше.

    А тем временем позади оборонительной линии партизаны разворачивали свою артиллерию. Снаряды берегли, выжидая удачный момент.

    И он пришел. Немцы зачем-то стали небольшой толпой перебегать дорогу. Наводчик сорокапятки словил их удачно, вмазав фугасным снарядом прямо в центр бегущей кучки. И фрицы разлетелись в разные стороны, разбрасывая вокруг руки, ноги, головы и прочие части тела.

    Дядька Мирон Авдеев служил еще в царской армии артиллеристом. Пригодилось, вот опять немцев погонять… Без вилки, между прочим! А на вилку снарядов-то и не хватит. Один остался. Эх, руки чешутся еще бахнуть! Но Мирон выжидал… Мало ль чего…

    Но фрицы повели себя странно. После первого же отпора подались обратно. А обычно давили и давили.

    «Струсили, что ли?» – разочарованно подумал Ванька Фадин, решив, по мальчишеской жадности, что две зарубки это мало.

    «Ну, слава тебе господи! Сбёгли!» – облегченно вытер лоб дядька Мирон.

    А Полкман решил, что немцы сейчас перегруппируются и снова полезут. И озабоченно думал о десантниках, которые сейчас ползли за проводником по мокрым снегам Гладкого Мха.

    А Маша Шувалова ни о чем не думала, перевязывая плечо раненого товарища, и ворковала извечное женское:

    – Потерпи, милый, потерпи, все хорошо будет…

    «Милый» же ругался на березу:

    – Хушь ты и русское дерево, но зачем пулю-то немецкую в меня срикошетила? Обратно б послала… Ушшшш…

    – Тише, голубчик, тише, – бинтовала его Маша.

    Голубчик Маше в отцы годился. Впрочем, раненый мужик для женщины всегда в ребенка превращается.

    Маша осторожно затянула узел и помогла надеть сначала кофту, а потом ватник.

    И побежала дальше.

    По бедру ее била граната, которую она всегда носила в кармане. «На всякий случай», – невесело шутила она. Навидалась уже в оккупации разного. О чем и вспоминать-то не хочется. Не то что говорить.

    И надо же было так случиться…

    Какая-то дурная пуля, прилетевшая из глубины леса, когда бой уже и затихал одиночными выстрелами, ударила именно в этот карман.

    Маша погибла мгновенно, разорванная взрывом пополам. Единственная погибшая у партизан в этом бою. Бывает такое на войне.

    Хоронили ее на следующий день. Без гроба. Не было времени на гроб. Вырыли яму на партизанском кладбище. Сложили куски ее тела на дерюгу. Завернули. Положили в яму. Закопали. Рядом с деревом. На деревце вырезали ножом: «Мария Шувалова. 1922–1942».

    Потом выстроились отрядом перед могилой. Речей не говорили. Больше плакали. Ваня только не плакал. Разучился, что ли? Или еще не научился… Полкман вышел из строя. Снял ушанку. Постоял молча. Потом поднял пистолет вверх. Отряд передернул затворами винтовок и карабинов.

    Залп! Залп! Залп!

    Во время третьего залпа случилось странное. Командир вдруг сделал шаг вперед, покачнулся и упал лицом вперед, прямо на могилу Маши.

    И умер.

    Как оказалось, от выстрела в спину. Пуля перебила позвоночник, отрикошетила от костей и, разорвав легкие, пробила сердце.

    Под грохот салюта Полкмана убил, как выяснилось позже, лазутчик, назвавшийся сбежавшим из плена красноармейцем. Впрочем, он и был бывшим красноармейцем, перешедшим на службу к врагу. Имя его история не сохранила, что, впрочем, и хорошо. Остается только предполагать, как его казнили партизаны, души не чаявшие в грозном медведе Мартыне Полкмане.

    Все же паскудная эта штука – война.
    27

    – Да, кстати, герр подполковник, вы упомянули о том, что к концу операции практически лишились командного состава бригады. Так? – продолжал фон Вальдерзее.

    – Так. Погибли практически все командиры батальонов. Кроме командира первого батальона капитана Жука. Батальонами командовали комиссары. Погиб начальник штаба, был ранен комиссар Мачихин. Потери среди командиров рот и командиров взводов были еще больше. Некоторыми взводами, а то и ротами командовали сержанты.

    – Двести четвертой кто командовал после эвакуации Гринёва?

    – Эвакуации… – горько ответил Тарасов. – Бегства с поля боя. Так вернее.

    – Пусть так, – согласился с ним обер-лейтенант. – Так кто командовал?

    – Комиссар Никитин.

    – И как он в деле?

    – Лучше Гринёва. Однозначно лучше. Умнее и храбрее.

    – А что с координаторами из штаба фронта?

    – Степанчиков погиб. Как погиб, я не знаю. Не видел. Доложили, что это работа кукушки.

    – Кукушки? – наморщил лоб обер-лейтенант. – Ах да, вы так называете снайперов. Потому что они сидят на деревьях, так?

    – Так, – согласился Тарасов.

    – Я вам приоткрою секрет, герр подполковник. Мы не такие дураки, чтобы снайперов сажать на деревья. Снайпер должен быть мобилен и менять позиции после каждого удачного выстрела, – стал читать обер-лейтенант лекцию подполковнику. – А позиция на дереве сводит мобильность на нет, что равнозначно самоубийству. Понимаете?

    Тарасов молча согласился. Впрочем, это согласие не отменяло того факта, что десантники время от времени сбивали «кукушек» с этих самых самоубийственных позиций. О чем Тарасов и сказал обер-лейтенанту.

    – Наблюдатели и корректоры, герр подполковник. А что с Латыповым?

    – На момент прорыва был жив, далее – не знаю. В силу объективных причин. Сами понимаете, каких.

    – Вот тогда давайте и поговорим о вашем прорыве.

    * * *

    Попытка прорыва через шоссе не удалась. Немцы были готовы к атаке, бросив на трассу практически все свои свободные силы, перекрыв возможные пути отхода. Антипартизанская группа оберфюрера СС Симона, полевые батальоны «люфтваффе», артиллеристов, пехотные части, подкрепления, только что прибывшие на самолетах, даже взвод охраны и шум-батальоны.

    Ярость и мужество десантников, перехлестнувшие сверхчеловеческие пределы, не смогли преодолеть пятикратное превосходство противника. Измученные парни смогли преодолеть трехметровый снеговой вал, рычащий пулеметами, они смогли переколоть немецкую пехоту в траншеях, они уже стали отжимать фрицев, расширяя коридор прорыва, и некоторые уже вырвались на другую сторону дороги.

    Но удара танкового батальона они выдержать уже не могли. А за танками шли лыжники врага. Контратака немцев была настолько мощна, что бригада покатилась обратно, огрызаясь огнем.

    Немцы разрезали бригаду почти пополам, а затем дробили и дробили ее на все более маленькие группы. В лучших традициях немецкого блицкрига. К средине дня – атака началась ранним утром – поле было усеяно трупами десантников.

    Но оставшиеся в живых продолжали биться, продираясь сквозь немецкие заслоны. Бой развалился на многочисленные стычки, когда в ход шли уже не только винтовки и ножи, а порой даже и кулаки.

    Тарасов с группой штабных нарвался на немцев неожиданно. Выскочили навстречу друг другу и бросились враг на врага молча, без криков «Ура!» или «Хох!». С рыком, словно две стаи волков, с хрипом, словно две смерти. Ожесточенность драки была такова, что ни та, ни другая сторона даже не вспомнили про огнестрельное оружие, выхватив ножи и лопатки.

    Подполковник поднырнул под удар дюжего немца и без промедления, на одних рефлексах ударил его финкой в бедро, а когда тот споткнулся, той же финкой махнул ему по лицу. И тут же забыл об этом немце, прыгнув на спину другому, душившему нашего бойца. И только успел резануть того по кадыку, как получил удар по голове. Но ушанка смягчила удар, прошедшийся вскользь, и Тарасов не потерял сознание, лишь свалился, перекувыркнувшись, в снег.

    #2169357
    Helga X.
    Участник

    И тут же на него прыгнул немец и схватил за шею, ломая горло. Почти теряя сознание, Тарасов ткнул ему пальцами в глаза. В один попал. Немец тут же завизжал от боли и рефлекторно схватился за лицо. Подполковник мощным ударом свалил его с себя и принялся молотить его кулаками, а потом схватил за потные волосы и стал бить о торчащий из-под снега пень. Бил долго, рыча и превращая голову врага в кашу из мозгов и осколков костей – ыхххырррырррр…

    И как-то внезапно все затихло.

    Время внутри и снаружи – это разные времена. Иногда бой длится минут пять, а кажется, что целый день. Иногда несколько часов, а кажется – несколько секунд. И почему-то он всегда заканчивается внезапно.

    Только что орали, хрипели, стонали и вдруг – раз! – все закончилось. Только тяжело дышащие люди, трясущимися руками растирающие по лицам свой пот и чужую кровь.

    – Ну ты, Ефимыч, зверюга… – нервно хохотнул полковник Латыпов. – После войны иди работать на рынок, в мясной отдел. Тебе цены не будет. Голыми руками будешь мясо на порции рвать.

    Латыпов показал на голову фрица, вернее то, что от нее осталось. Кровавое месиво, из которого торчал безжизненный глаз. Один.

    – На себя посмотри… – тяжело дыша, ответил ему Тарасов.

    Маскхалат Латыпова был похож на полотно безумного художника, раскрасившего белый холст струями крови.

    – Так что, товарищ полковник, мясником меня только после тебя возьмут…

    Вместо ответа Латыпов похлопал Тарасова по плечу и поднялся со снега.

    – Потери?

    – Политотдельцев завалили. Обоих. А так вроде живы остальные… – подал голос адъютант Тарасова – Полыгалов. А сам, сидя рядом с трупом, растирал снегом стремительно наливающуюся фингалом щеку.

    – Полыгалов, ты когда к нашим выйдешь, все решат, что ты тут по ресторанам ходил, – вытер кровь, сочащуюся из носа, Тарасов. Успели, видимо, заехать.

    – Почему это? – адъютант даже перестал растирать щеку от обиды.

    – Да уж очень у тебя синяк кабацкий. Да ты не расстраивайся, с таким фонарем по ночам в сортир ходить удобно. Светить будет хорошо. В дырку не провалишься.

    А потом, покряхтывая, командование бригады собралось и отправилось с поля боя дальше на юг. К месту, назначенному на последнем совещании точкой сбора бригады. Назначенному на случай неудачи прорыва.

    Но перед этим командиры не позабыли обыскать трупы противников. Несколько банок тушенки, четыре шоколадки, две фляги с водкой – огромная награда за бой. А самая главная – конец войны, приближенный этой маленькой победой еще на несколько минут.

    На поляне остались шестеро немцев и двое десантников. Неплохая – как бы цинично это ни казалось – цена за победу.

    Жаль, что в других местах той войны бывали другие цены.

    Весной сорок четвертого года сюда придет бывший гвардии сержант – да почему бывший-то? Бывших гвардии сержантов не бывает! – ныне однорукий тракторист Иван Пепеляев для того, чтобы распахать колхозное поле под пшеницу. Он будет тут пахать и плакать. Пахать, потому что людям надо есть. Детям и бабам нужен хлеб. Стране нужен хлеб. А будет плакать, вытирая о плечо мокрое лицо, потому что поле будет усеяно белыми костями десантников. Белыми валунами их черепов. И пшеница вырастет на этих костях. И люди будут есть этот хлеб. И отныне – из поколения в поколение – кровь и плоть восемнадцатилетних пацанов будут стучать в сердцах потомков.

    Куда уж там воображаемому пеплу Клааса. Здесь не воображение, здесь – правда, которую мы должны помнить.

    * * *

    Группу младшего лейтенанта Ваника Степаняна немцы отрезали в березовой роще. Десантники пытались дернуться сначала в одну сторону, потом в другую. Но тщетно. Везде немцы встречали плотным огнем.

    Степанян наконец прекратил беспорядочные метания, взяв командование на себя. Старше его по званию все одно никого не было. Первым делом – пока эсэсовцы не пошли в атаку – посчитались, заняв круговую оборону в центре рощицы. Оказалось – семьдесят бойцов.

    Стали готовиться к последнему бою. Жратвы не было, но зато в боеприпасах голода не было. При переходах бойцы выбрасывали все лишнее – вплоть до запасной пары носков. Но патроны, гранаты, оружие – тащили всегда. Даже здоровенный бронебойщик, оставшийся без второго номера и патронов, все равно тащил на себе здоровенный дрын противотанкового ружья. А на все предложения выбросить неожиданно тонким голосом отвечал: «Пригодится!»

    Пока не пригодилось по прямому назначению. Ну не бежать же с пустым ружьем на гавкающий выстрелами немецкий танк? Но все равно не выбросил. И сидит сейчас приклад от крови снегом очищает. Вышел на бой аки древнерусский богатырь с палицей наперевес, сокрушая поганые головы прикладом противотанкового ружья.

    Немцы почему-то не атаковали. И даже не начали бросаться минами. А это у них в привычке.

    Хотя березовая роща – это вам не хвойный лес. Подлеска нет. Кустов всяко-разных тоже. Все как на ладони. И до темноты еще не близко. А вот не атакуют почему-то.

    Все выяснилось через полчаса.

    Немцы подтащили свои громкоговорители. И врубили «Катюшу».

    – Вот сволота, – ругнулся кто-то из десантников. Кто – Степанян не знал. Из бойцов его подразделения тут никого не было. Все малознакомые.

    – Не ругайся, – ответил бойцу младший лейтенант. – Давай-ка подпоем лучше!

    Бойцы ошалело посмотрели на млалея. Бой вот-вот пойдет, какие еще песни? Ваник, не обращая внимания на удивленные взгляды десантников, затянул:

    – Выходила, песню заводила про степного, сизого орла…

    Один за другим бойцы начали подтягивать – сиплыми и хриплыми голосами.

    – Про того, чьи письма берегла…

    Странный – до фантасмагоричности – хор ревел над березовой рощей рвущуюся к туманному апрельскому солнцу «Катюшу».

    Кто ж знает, о чем в этот момент они думали – о своей любимой вспоминали, или просто забивали страх яростью, или плакали перед неизбежной гибелью в безнадежном бою? Вряд ли плакали. Слезы-то давно замерзли.

    Ваник приготовился дать команду идти в атаку. В последнюю атаку. В последний бой. Как Чапай, как «Варяг», как тысячи дедов и прадедов под Бородином или на Куликовом. И запеть «Интернационал». Пусть мы погибнем – но погибнем так, что враги содрогнутся от нашей смерти.

    «Катюша» закончилась. Ваник вдохнул побольше воздуха в грудь…

    И тут немцы каким-то чужим, жестяным голосом вдруг зазвенели в сыром апрельском воздухе:

    – Русскье десантник! Здафайтесь. Фаше полошение – безнадешно. Ваше мушество – безупретчно. У нас фас шдут теплый прием. Еда, фино, медитцинская помостч, шенстчины. Русскье десантник! Здафайтесь! Фаше полошение…

    Степанян засмеялся пересохшим горлом, черпанул горсть снега, прожевал его и крикнул:

    – Я – армянин, дурак ты фашистский!

    #2169358
    Helga X.
    Участник

    Бойцы дружно загоготали.

    Украинец Пилипченко, белорус Ходасевич, удмурт Култышев, коми Манов, татарин Нуретдинов, мариец Сметанин, азербайджанец Багиров, грузин Каладзе, литовец Нарбековас, узбек Наиров, еврейка Манькина… Ну и русский Кузнецов, конечно. Впрочем, все мы русские. Русский – это не национальность. Это – принадлежность. Родине. России.

    Немцы смех услышали, но снова продолжили агитацию, включая и «Синенький платочек», и снова «Катюшу», и даже зачем-то «Три танкиста».

    – Награбили пластинок, ироды, – буркнул кто-то, наслаждаясь концертом.

    Ваник тоже наслаждался. Но в то же время с надеждой смотрел на снижающееся солнце.

    – Мужики! Если до темноты доживем – будем прорываться, – передал он по цепи. – Пока огонь не открываем.

    И, хотя он на это не надеялся, до темноты они дожили. Немцы так и не стали долбить рощу минометным и артиллерийским огнем. И на что они надеялись? Что русские десантники сдадутся? Как бы не так…

    А как только сумерки окутали землю вечерним одеялом, десантники поползли на звук громкоговорителя.

    И, хотя немцы были готовы, удар все равно получился внезапным. Заслон сбили легко. И стреляли, стреляли на звук, на вспышки выстрелов, на любое шевеление и крик. Бежали молча, без криков – берегли силы. Для еще одного удара плоским штыком в оскаленную страхом харю врага. И пнуть по патефону, заодно расколов прикладом стопку советских пластинок, попавших в гитлеровский плен.

    А потом, рассыпаясь на небольшие группы, исчезали в безбрежных демянских лесах.

    Со Степаняном остались лишь трое – переводчица Люба Манькина, рядовой Гоша Култышев и ефрейтор Мишка Кузнецов.

    Шли они всю ночь, практически не разговаривая друг с другом. Двигались на юг, время от времени сверяясь с компасом младшего лейтенанта. Именно на юге сверкала зарницами желанная линия фронта.

    Днем отлежались в густом буреломе. Любу положили в серединку, грея ее малым теплом своих тел. Двое спали. Один сидел караулил. И смена раз в час. Девчонку только не трогали. Вечером снова пошли, питаясь лишь талым снегом. Шли без приключений. Скучно, конечно, но зато надежно.

    А к рассвету были у немецких фронтовых позиций. У тыловой линии траншей. Дымились трубами блиндажи, время от времени бегали какие-то зольдаты в шинельках. Впереди изредка взлетали султанами взрывы наших снарядов. НАШИХ! Время от времени где-то вспыхивала и тут же затихала пальба.

    Степанян со товарищи внимательно разглядывали места, где можно проползти ужом, а где метнуться броском.

    – Люб, а Люб!

    – Чего, Ваник? – Они уже давно перешли со званий на имена. Звания будут потом. Дома.

    – Ну-ка переведи, о чем немцы говорят?

    Манькина вслушалась в гортанно-картавую речь немцев.

    – Ждут Эрика какого-то. Тот в тыл пошел. За вином. Если не вернется, Вилли очень расстроится.

    – Почему?

    – У Вилли – день ангела. Вроде так.

    – А почему может не вернуться? – настойчиво продолжал расспрашивать Любу Степанян.

    – А ты пойди и спроси… – отбрила она. – А… Вот… Подожди… Советские головорезы, мол, в тылу шалят. Десантников поминает, зараза.

    – Хорошая идея… – задумчиво сказал Култышев. – Ангелами на башку ему свалиться…

    Ваник показал Гоше кулак, и они отползли подальше в лес.

    А потом долго лежали без движения и время от времени переговаривались.

    – Вернусь – первым делом яичницы нажрусь. Чтобы из полдюжины яиц. Не меньше, – мечтал шепотом Мишка.

    – А я – в баню, – в унисон ответила ему Люба.

    – На фиг, я сначала высплюсь. Приду в тепло, упаду и высплюсь, – улыбнулся Гоша. – А ты, Ваник?

    – А я заявление в партию подам, – вздохнул Степанян. – На восстановление.

    – А тебя что, исключали, что ли? – приподнялась на локте Люба.

    – Не так. Не приняли. Я заявление подавал…

    – За что не приняли-то? – в один голос спросили Култышев и Кузнецов.

    – У меня взвод перед выходом сюда две банки спирта выпил. Из НЗ. А виноват кто? Виноват командир. Недосмотрел. Халатность. – В черных глазах младшего лейтенанта засветилась армянская печаль. – Их-то я отругал. А вот на партсобрании мне и отказали. Хорошо, Мачихин, комиссар наш, заступился. Хотели вообще в пехоту перевести. Но в итоге условный срок мне назначили. Мол, после выхода будут зявление рассматривать заново. Дали время для реабилитации. А я вот… Взвод потерял… Эх, какие парни были! Один я остался…

    – Ваник, ты не расстраивайся! – осторожно погладила его по плечу Люба. – Мы же с тобой! Мы за тебя поручимся!

    – Вы же не партийные, – повернулся к ней Степанян.

    – Мы – комсомольцы, Ваник. И мы – десантники. Мы за тебя поручимся.

    – Спасибо вам, ребята…

    После они замолчали. Просто сил не было говорить. Просто смотреть, как солнце медленно плывет на закат, как капают с еловых лап слезинки весны сорок второго года, как перелетают с ветки на ветку птицы, радуясь новому теплу. И где-то за всем этим стрельба, взрывы и крики войны. Страшной войны. Великой войны. Отечественной войны.

    А с наступлением темноты они поползли по заранее намеченному пути, минуя дозорных. А немцы здесь нарыли лабиринтов как кроты. Зарылись в новгородскую землю по самые уши. Иногда траншеи было невозможно обойти. Тогда на свой страх и риск бойцы перепрыгивали их. Им везло как никогда. Немцы сидели в блиндажах, почти не высовывая нос. Правда, один раз какой-то немец выполз из своей ямы и стал мочиться метрах в двух от затаившихся в воронке десантников. Не заметил.

    Не заметил и часовой в следующей линии траншей, когда они проползали по крыше блиндажа. Люба даже не удержалась и погрела руки о горячую трубу печки. Совсем секундочку, совсем чуть-чуть. И чуть не уронила шаткое сооружение.

    Но обошлось.

    И вот подползли к первой линии немецких траншей. Осталось самое опасное. Здесь немцы должны быть настороже.

    И точно. Ходили туда-сюда, заразы. Перекрикивались.

    Степанян долго лежал в воронке, выглядывая – когда же немецкие часовые разойдутся подальше друг от друга. Не случалось. Тогда он тихонечко сполз вниз и подозвал бойцов к себе. А потом горячо зашептал:

    – Гоша, ты слева пойдешь, Миша – справа. А ты, Любонька, за мной. Как только траншею перескочим – беги сломя голову вперед, я прикрывать буду.

    – А если мины? – шепнул ему в ответ рассудительный Миша.

    – Как там у вас говорят? Свинья не выдаст – бог не съест?

    – Наоборот…

    – Лучше на мине, чем немцам в руки, – твердо ответила Люба.

    – И я про то же, так что бежать всем. А для начала фрицам фейерверк устроим…

    Через несколько минут Степанян звонким от напряжения голосом крикнул:

    – Хенде хох, дойче швайне!

    И гранаты – одна за другой – полетели в немецкие окопы. А потом бойцы рванули вперед, крича что-то нечленораздельное. Кисло запахло сгоревшим тринитротолуолом и сыро – взметнувшейся землей. На пути Ваника из траншеи некстати высунулась фашистская голова. Не раздумывая, младший лейтенант пнул ее ровно футбольный мяч. С головы немца слетела каска, зазвенев железом по изрытой земле. А немец просто хрюкнул и упал в черный зев траншеи.

    Перепрыгнув через нее, Ваник развернулся спиной вперед и открыл огонь из своего «ППШ», целясь не столько по суетящимся силуэтам, сколько куда-то в сторону траншеи. И яростно матерился на двух языках, оскалив зубы. Мимо него, задыхаясь, пробежала Люба, где-то мелькнули силуэты Гошки и Мишки. А он бил и бил короткими очередями, пока не опустошил диск. После чего упал, быстро вставил новый и снова открыл огонь, прикрывая товарищей.

    Каким-то шестнадцатым, неосознанным чувством вдруг заметил, что его дергают за ногу. Он оглянулся, ободрав волдыри обморожений на щеке о взрыхленную землю. Оказалось, что это Люба.

    – Уходи, дурочка, я прикрою! Важел, кин, важел!

    – Ползи, бестолковый! А ну ползи, я сказала!

    Она даже привстала на колени, чтобы заставить Ваника ползти.

    Он вдруг испугался за нее, увидев, как по черному небу чиркают – совсем рядом с Любой – злые трассера немецких пуль. Он пополз к ней, но не успел. Красный трассер вдруг вспыхнул цветком на ее груди. Он приподнялся и ощутил вдруг удар в пятку. Но боли не почувствовал, просто решил, что куском земли от взрыва прилетело. Поэтому он просто вскочил, отбросил автомат и, подхватив Любу Манькину на руки, побежал, крича и ругаясь, перемежая русские и армянские слова.

    Он бежал, неся на руках девчонку, перепрыгивая воронки и бугры, перескакивая через тела людей. Что-то сильно било его иногда в спину, в ноги, но он все равно бежал, не разрешая себе спотыкаться.

    И потерял сознание только тогда, когда упал на руки бойцов четыреста двадцать седьмого стрелкового полка.

    А пришел в себя лишь через несколько дней в прифронтовом госпитале. Шесть ранений – шесть! – не убили веселого армянина. И первым делом он спросил – как там Люба, Миша, Гоша?

    Оказалось, что вышли все. Правда, все раненые. С мужиками он встретился позже. Когда смог ходить. А вот Любу так никогда и не смог повидать. Ее переправили далеко в тыл. Ранение было слишком тяжелое. Огненным трассером в ее маленькую грудь. И после они не встретились. Никогда более. Потому что до Победы еще осталось долгих тысяча сто двадцать семь кровавых дней и ночей.

    Хотелось бы рассказать о том, что они встретились в одном госпитале. Или после. И что поженились потом. И жили, долго и счастливо… Увы. Это будет неправдой.

    А в партию Ваника Степаняна все-таки не приняли.
    28

    За стенами деревенской избы, в которой обер-лейтенант Юрген фон Вальдерзее допрашивал командира первой маневренной воздушно-десантной бригады подполковника Николая Тарасова, заканчивался восьмой день месяца апреля тысяча девятьсот сорок второго года. Закат кровавил грязно-снежную землю Демянска, убивая свет и рождая тьму. В крови человек рождается. В крови умирает, да… «Из праха ты вышел, в прах войдешь…» – думал Тарасов. А фон Вальдерзее ни о чем не думал. Он просто заканчивал допрос.

    – Итак, теперь расскажите, Николай Ефимович, о том, как вы попали в плен.

    – А что тут рассказывать? – дернул плечом подполковник. – Все просто. Остатки бригады сконцентрировались у реки Пола. Количеством примерно четыреста-пятьсот человек. Этой же ночью пошли на прорыв.

    – Дальше?

    – Особисты от меня ни на шаг не отходили. Думали, что могу сбежать. И сдаться в плен.

    – Они оказались правы, – ухмыльнулся обер-лейтенант.

    – Вовсе нет, – зло дернул щекой Тарасов. – Я шел с бойцами до последнего. Мы прорвали тыловую линию и вышли к реке. Наш берег был пологий. Противоположный – крутой. Мы карабкались на этот берег. Все. Помогая раненым и ослабевшим. Бросая все. Лишь бы спасти личный состав. До реки я шел впереди. И, честно говоря, искал пулю. Но не нашел. Когда мы форсировали реку, я с помощью бойцов поднялся на берег. До наших позиций оставалось буквально с полкилометра. Оттуда уже атаковали – навстречу – красноармейцы Ксенофонтова. Но тут я услышал крик Гриншпуна, – Тарасов не говорил, а почти кричал, вспоминая события вчерашней, всего лишь вчерашней, мать твою, ночи.

    – И что? – Обер-лейтенант аж отложил ручку, слушая рассказ Тарасова.

    – Штабные сгрудились на льду реки, пытаясь кого-то поднять. Я решил, что ранен полковник Латыпов. И спустился обратно. Когда подбегал к группе, то вдруг увидел, как Гриншпун поднял пистолет и выстрелил в меня. Это последнее, что я помню. К счастью, пуля прошла вскользь. И только поэтому я очнулся уже в санях, на которых меня везли сюда. К вам.

    Фон Вальдерзее хмыкнул:

    – Странно… Не лучше ли было бы этому еврею доставить вас живым до командования фронтом, чтобы вы предстали пред судом?

    – Вы плохо представляете наши реалии, господин обер-лейтенант. Уполномоченный особого отдела имеет право суда во время боевых действий. Он – рука закона. Если он решил, что я – виновник провала операции, то он и приводит приговор в исполнение. Приговор, который он же и оспаривает и приводит в действие. Энкавэдэ – это очень страшная сила.

    Обер-лейтенант только покачал головой. Гестапо и фельджандармы не вмешивались в действия войск до такой степени…

    – Тогда почему же он оставил вас живым, не удостоверившись в смерти приговоренного?

    – Был бой, господин обер-лейтенант, был бой…

    * * *

    Остатки бригады рвались через реку Полу. Обычную речку, которых в России на каждом десятке километров по две штуки. Так уж вышло, что южный берег речки – обрывистый, а северный – пологий. А выхода нет. Вернее есть – через вот этот самый южный склон. И хорошо, что еще можем бежать по льду. Что весна такая поздняя.

    Тарасов кричал, махая пистолетом, подгоняя своих десантников, отстреливающихся по вспышкам в лесу:

    – Бегом, бегом, бегом, твою же мать!

    Черное небо вспыхивало всполохами трассеров. Грохот стоял такой, что подполковник слышал только себя:

    – Да беги ты, господабогадушаматьети! – пнул он споткнувшегося бойца.

    Кто-то еще что-то кричал. Но тоже слышал только себя.

    Пулеметная очередь прогрохотала осколками речного льда, плеснув фонтаном воды Тарасову в лицо. А споткнувшийся и вставший было боец оплеснул кровью реку. И умер.

    Дьявольский визг мин разрывал раны полыней. Кто-то поскальзывался и падал в эти раны, кого-то вытаскивали, кто-то уходил под тяжелый лед.

Просмотр 10 сообщений - с 21 по 30 (из 46 всего)
  • Для ответа в этой теме необходимо авторизоваться.