Рабство в странах Европы или почему крепосничество в Европе не признано рабовладением

Главная Форумы Россия Русская история Рабство в странах Европы или почему крепосничество в Европе не признано рабовладением

Просмотр 7 сообщений - с 1 по 7 (из 7 всего)
  • Автор
    Сообщения
  • #1225110

    Крестьяне в Англии

    Процесс феодализации, совершавшийся еще в англо-саксонский период, постепенно превратил значительное число прежде свободных К.-общинников (ceorls), владевших и общинной землей, и частными наделами (folk-land и bockland), в крепостных людей, зависимых от произвола владельца (hlaford) в отношении размера их повинностей и платежей. Процесс шел медленно, но уже в VII — VIII вв. заметны следы понижения числа свободных людей. Этому способствует увеличивающаяся задолженность мелких К., усиливающаяся необходимость искать защиты у людей сильных. В течение Х и XI вв. значительная часть ceorls переходит в класс людей, сидящих на чужих землях. Патронат владельца становится обязательным; владелец превращается в полного почти господина подвластного населения. Его судебные права над К. расширяются; на него же возлагается полицейская ответственность за охрану общественного спокойствия в подчиненной ему области. Самое слово ceorl все чаще заменяется выражением villanus (крепостной). Порядки старинного общинного владения все более ассимилируются уже почти сформировавшимся ко времени норманского завоевания мэнором (см.). Далеко не вся масса крестьянского населения была превращена, однако, в крепостных в узком смысле этого слова. Во время составления Domesday-Book (см.) существовал целый ряд градаций в среде крестьянства, заканчивавшийся вполне свободными К. Самую низшую ступень занимали вилланы мэноров (villani, servi); почти полная зависимость от лорда, полная неопределенность платежей и повинностей, отсутствие, за немногими исключениями, охраны в общих судах королевства — вот что характеризует положение этого класса. Все, приобретенное крепостным, считается собственностью лорда: бежавшего крепостного лорд, до истечения года и одного дня, имеет право вернуть обратно. Крепостные могут быть проданы и без землилорд распоряжается их браками и вправе переводить их с одного надела на другой или заставить заниматься каким-либо ремеслом. Крепостные обязаны были работать на помещика круглый год, по 4-5 дней в неделю, выходить в рабочую пору на поле со всей семьей и с наемными людьми и т. д. Большинство К., сидевших по преимуществу на коронных землях, были свободные люди, державшие землю на вилланском праве (in villenage) и отбывавшие барщину и другие повинности. Никто не имел права отнять у них землю или изменить размер их повинностей. Они имели право иска не только по отношению друг к другу, но и по отношению к лорду. Такие иски предъявлялись, однако, не в коронном суде, а в поместном, кроме случаев увеличения повинностей и изменения обычаев мэнора. Высшую группу образовывали так называемые f ree tenants, свободные К., владельцы жеребьев общинной земли (share-hold) или земель сеньориальных, но обложенных повинностями в точно определенных, неизменных размерах. Они были вполне ограждены от произвола лорда правом иска в коронных судах. Дальнейший процесс изменений в положении К. заключался главным образом в постепенном сглаживании различий, существовавших между крестьянскими группами, в смысле приближения к свободным К. Вилланы приобретают право иска против лорда в коронном суде. Замена натуральных повинностей денежными заметно усиливается к XIII и XIV вв., вследствие требования от вассалов крупных денежных взносов в пользу короля. Держание in villenage превращается в copyhold, т. е. как бы договорное держание. Процесс освобождения, будучи в значительной мере результатом обычая, а не закона, совершился крайне медленно, с колебаниями, нередко лишь наполовину. Тем не менее уже в XIV в. существенные различия между свободным и вилланским держателями почти сгладились; большая часть крепостных К. de facto превратилась в свободных людей, обязанных лишь определенными денежными платежами в пользу лорда. Разумеется, такое освобождение не было ни одновременным, ни сплошным; еще до XVII в. можно было найти в Англии остатки крепостных. В 1617 г., напр., упоминается в актах, что в мэноре Falmer, в Суссексе, имеется 3 «bondsmen of blood», «принадлежащих к мэнору».

    Огороживания в англии …

    По мере развития сукноделия и роста цен лорды не ограничивались захватом общинных угодий, а стали огораживать крестьянские пахотные земли. В первую очередь пострадали мелкие арендаторы с краткосрочной арендой земли из господского домена.
    Далее начался сгон крестьян с их наследственных держаний. Захваченные пахотные земли лорды тоже огораживали и превращали в пастбища для овец или сдавали в аренду за высокую плату крупным арендаторам-фермерам. Заключение арендных договоров на длительные сроки (99 лет) при непрерывном падении стоимости денег было выгодно для фермеров, которые обогащались, эксплуатируя наемных рабочих. «Нет поэтому ничего удивительного в том, — писал К. Маркс, — что в Англии к концу XVI столетия образовался класс богатых для того времени «капиталистических фермеров»»’. В результате огораживаний крестьяне Англии были лишены основного средства производства — земли. Огораживания, как указывал К. Маркс, были одним из главных методов первоначального накопления в Англии.
    В процессе огораживаний исчезли целые деревни и даже крупные поселения. Десятки тысяч крестьянских семей лишались средств к существованию; они должны были покидать свои усадьбы, становились бродягами и нищими. В одном из парламентских статутов XVI в. говорилось: «Великие бедствия ежедневно увеличиваются вследствие опустошения, разрушения и сноса крестьянских домов и целых селений в нашем королевстве. Земли, которые обычно употреблялись для земледелия, теперь превращаются в пастбища. Там, где некогда было занято хлебопашеством до 200 человек, теперь осталось 2—3 пастуха…»

    Короли стали издавать жестокие законы против бродяг и нищих («кровавое законодательство»).
    Согласно этим законам милостыню могли собирать только старые и не способные к труду нищие; работоспособных бродяг бичевали и брали с них клятву, что они вернутся на родину и будут работать. Если паупер не переставал бродяжничать, то после первого наказания его должны были бичевать второй раз и отрезать половину уха; в случае, если он был задержан в третий раз, его предавали смертной казни.
    По закону короля Эдуарда VI уклонявшихся от найма отдавали в рабство тем, кто доносил, что они являются бродягами. Хозяин имел право плетью принуждать паупера-раба ко всякой работе, продать его, завещать по наследству и т. п. Паупера-раба за самовольный уход осуждали первый раз на пожизненное рабство и ставили раскаленным железом на лице букву S (slave-раб), во второй раз ставили второе клеймо и после третьего побега казнили. Власти всячески старались вернуть бродяг на место их рождения, где они становились «рабами прихода». Они не могли покинуть свое местожительство и должны были выполнять любую предложенную им работу: «
    С конца 40-х гг. XVI в. государственная власть из чисто полицейских соображений взяла в свои руки разработку системы призрения бедняков. Был введен налог в пользу бедных. Мировые судьи могли тратить часть денег на покупку земли и постройку работных домов, обитатели которых под страхом телесного наказания должны были выполнять принудительную работу.
    Закон 1576 г. предписывал открыть в каждом графстве 2—3 работных дома. В работных домах царили истинно каторжные порядки: в наказание за проступки избивали плетьми, и от смотрителя зависело число ударов; на ежедневное содержание полагался 1 пенс (смотритель получал 12 пенсов в день).
    Скопление неимущих и обездоленных людей в городах вызывало тревогу городских властей, которые опасались эксцессов и болезней и стремились ограничить приток переселенцев. От них требовался денежный залог.

    http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/kol_istsr/34.php

    италия .

    когда в сев. и средней Италии исчезли республики, влияние Испании сделалось преобладающим, а промышленность и торговля почти совершенно пали, политика новых правительств направилась исключительно в пользу покровительства интересам крупного землевладения, доходя до насильственного обращения людей на обязательную земледельческую работу (напр. в Тоскане, 1620). Землевладельцам даны были самые широкие полномочия, до права безответственно казнить К. и ссылать их на галеры (Неаполь, в XVII в.). Усилилось скопление земли в руках немногих фамилий, путем майоратов или фидеикомиссов; если и увеличивалось число мелких собственников, то соответственно уменьшался размер собственности каждого и она оказывалась разбитой на клочки, разбросанные в разных отдаленных друг от друга местностях. Прежнего сбыта земледельческих продуктов за границу и в некогда цветущие промышленные города уже не было. Все более усиливавшиеся налоги, всего тяжелее падавшие на землю, а затем конкуренция на хлебном рынке других земледельческих стран — усугубляли зло. Наиболее дешевые продукты вытесняли, в местном потреблении, более дорогие (пшеница, рис, вино), которые шли или на покрытие расходов земледельца по найму земли, или вывозились в качестве сырья. С этого времени начинается усиленное разведение маиса, к которому, как к пищевому средству, прибегали в средние века лишь в случаях полного неурожая и употребление которого ведет к развитию ужасной болезни — пеллагры.
    http://www.wikiznanie.ru/ru-wz/index…BE%D0%BF%D0%B5

    Германия ..

    Права Крестьян на надел, прежде прочно обставленные, все более умаляются и, наконец, поглощаются почти всецело правами помещика. Рецепция римского права, совпадающая на СВ с развитием помещичьего хозяйства, наносит К. сильнейший удар, перенося право собственности с dominium utile К. на dominium directum помещика. В XVII в. теория эта поставлена вне сомнений и лежит в основании всех рецессов, законов, судебных решений. Приобретение помещиками даровой рабочей силы являлось другой важной стороной переворота. Вследствие преобладания дворянства на сеймах это совершилось быстро, почти в течение одного столетия. В Бранденбурге, напр., в 1527 г. ограничивается право судебной защиты К.; в 1540 г. постановлено подвергать их тюремному заключению за неосновательную жалобу на помещика; в 1572 г. на К. наложена обязанность посылать детей на службу, на 3 года, во двор помещика, за дешевое вознаграждение, и они лишены права отдавать их в наем другим лицам. В XVII в. запрещается крестьянам отдавать сыновей в обучение ремеслу, а обязанность дворовой службы для крестьянских детей продолжается до времени основания ими собственного хозяйства. Без паспорта от помещика К. не может уйти из села: иначе его считают беглым. Ограничивается постепенно свобода браков К., их право выдавать дочерей замуж. Барщина превращается в неопределенную и произвольную; курфюрст просит лишь не злоупотреблять ею, не заставлять К. работать более 2 дней в неделю и кормить их хоть раз в день. К., гласил закон 1637 г., обязаны работать ежедневно, как и когда прикажет помещик, с таким количеством скота, какое будет указано им, и притом на собственный счет К. и на их же харчах. Ни продавать, ни отчуждать своих дворов К. более не вправе, как не вправе приобретать землю или владеть ею в другой деревне. Положение К. в других областях было еще хуже, чем в Бранденбурге. В Померании и на Рюгене, где еще в начале XVI в. существовало немало чиншевиков, обязанных лишь определенными платежами и повинностями, в 1640 г. все помещичьи К. без исключения уже считались homines proprii, т. е. абсолютно крепостными. К., по воззрениям тогдашних юристов (Mevius, Baltasar) — pars fundi. За вторичное бегство он подлежал наложению клейма. Помещичий дом становится теперь средоточием крупной земледельческой машины. Угодья и лес — собственность помещика; К. только пользуются ими, с разрешения и по указанию владельца. Работающая на полях помещика подневольная масса состоит из К. тяглых, полутяглых, четвертных, за немногими исключениями уже лишенных прав собственности на свои наделы и держащих их по усмотрению помещика.

    http://www.wikiznanie.ru/ru-wz/index…BE%D0%BF%D0%B5

    Венгрия ….

    В XVII в. в Венгрии помещик пользовался, в пределах своего имения, судебной и полицейской властью, с правом подвергать К. тяжким и произвольным наказаниям. Без его согласия К. не мог ни оставить имение, ни жениться, ни выдать замуж дочь, ни отдавать детей в обучение ремеслу. Рекрутчине К. подлежали по воле помещика. Земля К., прежде наследственная, неотъемлемая, превратилась во временное держание; во всякое время помещик мог согнать с нее К. и заменить их другими или присоединить освобожденный участок к помещичьей земле. Барщина, как и др. повинности, в громадном большинстве случаев превратилась в неопределенную обязанность (ungemessene Robotpflicht). Где, в виде исключения, господствовала определенная барщина, там работа обязательно равнялась 3 дням в неделю для двора, 6 дням во время жатвы. На К. ложились всей тяжестью и налоги и повинности в пользу государства. В XVII веке снос крестьянских дворов дошел до крайних размеров, особенно в Чехии, после победы при Белой Горе. Правительство своими указами (Patente), возводившими существующую практику в закон, еще более способствовало обезземелению.

    Франция

    Крепостной находится в полной власти своего господина: ему воспрещено менять местожительство; в случае нарушения этого правила господин может насильно привести его на прежнее место, почему ему дают еще название serf de poursuite; по воле господина он может быть заключен в тюрьму; господин может облагать его по своему усмотрению.
    http://www.wikiznanie.ru/ru-wz/index…BE%D0%BF%D0%B5

    #2083857

    . К середине XVI века польский крестьянин проводил на барщине пять-шесть дней в неделю, а многие и вовсе лишались своих наделов и жили за счет пайка, выдаваемого хозяином. Паны имели право наказывать, лишать имущества и даже убивать своих холопов. Имперский дипломат Герберштейн отмечал, что в Польше «народ жалок и угнетен тяжелым рабством, ибо если кто в сопровождении толпы слуг входит в жилище поселянина, то ему можно безнаказанно творить все, что угодно, грабить и избивать». Польский интеллектуал XVI века Анджей Моджевский был с этим согласен: «Если шляхтич убьет хлопа, то говорит, что убил собаку, ибо шляхта считает кметов (крестьян.— «Деньги») за собак». Королевская власть в дворянской республике была номинальной, так что найти управу на распоясавшихся феодалов было невозможно.

    Подобные порядки вскоре распространились и в германских землях к востоку от Эльбы. Пруссия, Померания, Мекленбург и Голштиния, как и Польша, имели выход к Балтийскому морю и могли поставлять зерно в Англию, Голландию и Францию, а значит, местные крестьяне были обречены на крепостную неволю. В особенности положение немецких земледельцев ухудшилось после Тридцатилетней войны, бушевавшей с 1618 по 1648 год. Многие области Германии обезлюдели, и помещичьи хозяйства начали испытывать острую нехватку рабочих рук. Если во времена Черной Смерти обезлюживание привело к ослаблению крепостной зависимости, то в XVII веке дворяне, наоборот, закрутили гайки. У крестьян отнимали наделы, а их превращали в бесправных полурабов. В Мекленбурге и некоторых других областях господа имели право продавать своих крестьян без земли, что низводило землепашцев до уровня движимого имущества.

    Прусские помещики, юнкеры, обладали монопольным правом на владение земельной собственностью. Юнкер имел судебную власть над всеми обитателями его вотчины, даже над теми, кто не был крепостным, а передовая прусская наука того времени утверждала, что «крепостная зависимость есть сама по себе начальное состояние крестьян» и что «помещичья власть по существу своему неограниченна». ……..

    В 1810 году прусским крестьянам разрешили выкупать повинности по соглашению с помещиком. Крестьянин должен был уплатить выкуп за 25 лет или же отдать помещику от трети до половины своего земельного участка. Разумеется, на таких условиях почти никто из крестьян не мог выкупиться, и отмена крепостного права осталась чистой формальностью. Князь Васильчиков довольно метко охарактеризовал освобождение крестьян по-прусски: «Этот процесс был долгий и тяжелый, как и всякие умозрения германских мыслителей». ……..

    Под давлением революции 1848 года реформы начались в Пруссии, Баварии и других германских землях. Впрочем, в Мекленбурге крепостное право сохранилось почти до конца XIX века, несмотря на формальную отмену. Мекленбургская отсталость стала притчей во языцех, и Бисмарк как-то заметил по этому поводу: «Если мне предстоит пережить конец света, то я предпочту уехать в Мекленбург, потому что здесь все происходит на сто лет позже».

    http://www.kommersant.ru/doc/1590926/print

    #2083860

    Мифы включают несколько вздорных русофобских выдумок. 1. Крепостное право — свойственно только России. 2. Крепостное право — это рабство. 3. Крепостное право в России — отличалось особой жестокостью. 4. В России крепостное право действовало, когда в европе оно было повсеместно отменено.
    На самом деле все обстояло с точностью до наоборот. 1) Крепостное право (в Америке -рабство) было практически во всех странах Европы и мира. При этом это право — довольно позднее явление и внедрялось в Европе в 15-16 веках. 2) Именно в Европе это право мало чем отличалось от рабства, тогда как в России оно никогда не приводило к лишению крестьян земли и превращению их в совершенно бесправных «батраков» как в Европе. 3) Именно в России крепостное право было в самом мягком виде, т.к. никогда не приводило к лишению крестьян наделов земли и не превращало их в «имущество» как в европе. Именно в России всегда большая часть земли была у крестьян, тогда как в Европе до 100 процентов пашни и выгулов были у помещиков. 4) Крепостное право в России было отменено одновременно со странами Северной Европы и рабством в США, тогда как в европейской части Османской империи оно еще существовало в самой изощренной форме. 5) В России крепостное право не было всеобщим для крестьян. Существовали целые «сословия» — казаки, сибиряки, поморы и другие пахотные люди, не знавшие этой формы зависимости.
    Для примера можно отметить, что в середине XV в. в ВКЛ (Вел. княж. Литовское) началась аграрная реформа, которая получила название «волочной помери» . Целью ее был более полный учет и распределение земли, унификация крестьянских повинностей. В качестве основной единицы налогообложения была волока (19,5 десятины, или в современном исчислении 21,3 га), а главной повинностью — барщина. В Поднепровских и Подвинских хозяйственных волостях единицей налогообложения была «служба», а повинностями крестьян оставались чинш и различных видов дань.

    Реформами ускорялся процесс закрепощения крестьянства на европейский лад. Начало законодательного оформления крепостного права в ВКЛ было положено привилеем 1447 г, а «Уставы на волоки» 1557 г. распространила его на ту часть крестьян, которая еще сохраняла право перехода от феодалов. Это было зафиксировано Статутом 1566 г, который определил 10-летний срок сыска беглых крестьян, а Статутом 1588 г. этот срок был удвоен. Таким образом юридически было закреплено крепостное право. С этого времени крестьяне потеряли личную свободу, помещики могли их продавать, менять, закладывать в залог как всю семью, так и отдельных членов семьи. Осуществление реформы привело к отмене общинного землепользования подворным без права владения.
    В центральной и Северной Европе в отдельных странах крепостное право существовало после 1850 г. .
    Возникнув ещё в раннем средневековье, крепостное право в Центральной и Восточной Европе надолго становится важнейшим элементом социально-экономических отношений в сельском хозяйстве. Безраздельное политическое господство дворянства, заинтересованного в обеспечении безудержной эксплуатации крестьян, обусловили распространение т. н. «второго издания крепостничества» в Восточной Германии, Прибалтике, Польше, Чехии, Венгрии.

    В Восточной (Заэльбской) Германии крепостное право получает особенно полное развитие после Тридцатилетней войны 1618—1648 годов и наиболее тяжёлые формы приняло в Мекленбурге, Померании, Восточной Пруссии.

    «Ничто не принадлежит вам, душа принадлежит Богу, а ваши тела, имущество и всё что вы имеете, является моим» —
    — Из помещичьего устава, определяющего повинности крестьян, Шлезвиг-Гольштейн, 1740 год

    С середины XVII века крепостное право распространяется в Чехии. В Венгрии было закреплено в Уложении (Трипартитум), изданном после подавления восстания Дьёрдя Дожи 1514 года. В Польше нормы крепостного права, начинавшие складываться уже с середины XIV века, вошли в Петрковский статут 1496 года. Крепостное право распространялось в этих странах на основную массу крестьян. Оно предполагало многодневную (до 6 дней в неделю) барщину, лишение крестьян большинства владельческих, гражданских и личных прав, сопровождалось сокращением крестьянской запашки или даже обезземелением части крестьян и превращением их в бесправных холопов или временных владельцев земли.

    Иные причины привели к распространению в XVII века крепостного права в странах Балканского полуострова, захваченных Османской империей. Здесь крепостное право преследовало в первую очередь цель обеспечить выплату грабительских государственных налогов.

    Крепостное право в Северной Европе
    Положение крестьян в средневековой Дании было совершенно одинаково с положением их в Швеции и Норвегии.

    Платежи и повинности крестьян стали умножаться, после XVI века началось насильственное их обращение в крепостных без земли.

    По мере увеличения выгод от сельского хозяйства, вследствие большого спроса на хлеб и скот, дворяне-помещики всё упорнее стремятся к расширению помещичьей запашки путём усиленного сноса крестьянских дворов. Барщина, в XIV—XV веках не превышавшая 8 дней в году, растёт и ставится в зависимость от усмотрения помещика; переход крестьянам дозволяется лишь с согласия помещика. В XVI веке крестьяне превращаются в настоящих крепостных.

    При Фредерике I крепостные крестьяне нередко продаются без земли, как скот — главным образом в Зеландии. После революции 1660 года, произведённой горожанами, положение крестьян ещё более ухудшилось. Что до тех пор было злоупотреблением, то теперь было занесено в изданный Христианом V кодекс законов. Помещики сделались правительственными агентами по части взимания налогов и поставки рекрут. Их полицейско-дисциплинарная власть была соответственно усилена круговой порукой. Если отягощённые налогами крестьяне бежали, лежавшие на них поборы распределялись между оставшимися на месте. Крестьяне изнемогали под бременем непосильных работ и платежей; разорялась и вся страна. Лишь законами 1791, 1793, 1795 и 1799 годов барщина была ограничена; затем был установлен порядок выкупа барщины и перевод её на деньги. В Зеландии барщина продержалась до 1848 года. Законом 1850 года крестьянам дано право выкупа барщины, что и повлекло за собою полное её уничтожение.

    Лишая русофобов девственности, следует отметить, что крепостное право

    в Европе было ТЯЖЕЛЕЕ, чем в России. Это известно всем кроме ИДИОТОВ! Так как крестьяне в Европах были ЛИШЕНЫ ЗЕМЛИ и работали 6 дней на ПОМЕЩИКА в форие барщины, а не 2-3 дня как в РОССИИ!!! Кроме барщины в России практиковался оброк («ярмо он барщины старинной оброком легким заменил» — Онегин).

    http://matveychev-oleg.livejournal.com/91899.html

    #2083868
    Аноним
    Гость

    А вот давай-ка повежливее будем. Старик.

    Положение крестьян в средневековой Дании было совершенно одинаково с положением их в Швеции и Норвегии.

    В Швеции и Норвегии крепостного права как такового не сложилось.[6][/quote]
    http://ru.wikipedia.org/wiki/%CA%F0%E5%EF%EE%F1%F2%ED%EE%E5_%EF%F0%E0%E2%EE#.D0.9A.D1.80.D0.B5.D0.BF.D0.BE.D1.81.D1.82.D0.BD.D0.BE.D0.B5_.D0.BF.D1.80.D0.B0.D0.B2.D0.BE_.D0.B2_.D0.A1.D0.B5.D0.B2.D0.B5.D1.80.D0.BD.D0.BE.D0.B9_.D0.95.D0.B2.D1.80.D0.BE.D0.BF.D0.B5
    Лол 😆

    #2083872

    Изучим некоторые из этих трущоб. Начнём с Лондона {Когда это описание было уже составлено, мне попалась статья о рабочих кварталах Лондона в « Illuminated Magazine » (октябрь 1844), которая во многих местах почти дословно совпадает с моим описанием и по существу везде вполне с ним сходится. Заглавие статьи; «Жилища бедных. Из записной книжки врача».}, с его знаменитого «вороньего гнезда» ( rookery ) Сент-Джайлс , которое теперь, наконец, прорезано несколькими широкими улицами и таким образом обречено на уничтожение. Сент-Джайлс расположен в середине самой населённой части города, окружён блестящими, широкими улицами, по которым фла*нирует лондонский высший свет, совсем близко от Оксфорд-стрит и Риджент-стрит , от Трафалгар-сквера и Стрэнда. Это — беспорядочное нагромождение высоких трёх-четырёхэтажных домов, с узкими, кривыми и грязными улицами, не менее оживлёнными, чем главные улицы города, с той только разницей, что в Сент-Джайлсе можно увидеть почти исключительно представителей рабочего класса. Тут же на улице идёт торговля; корзины с овощами и фруктами — всё, разумеется, дурного качества и почти несъедобное — ещё более загромождают проход, и от всего этого, как и от мясных лавок, исходит отвратительный запах. Дома, от подвала до самой крыши битком набитые жильцами, настолько грязны снаружи и внутри, что ни один человек, казалось бы, не согласится в них жить. Но всё это ничто в сравнении с жилищами, расположенными в тесных дворах и переулках между улицами, куда можно попасть через крытые проходы между домами и где грязь и ветхость не поддаются описанию; здесь почти не увидишь окна с целыми стёклами, стены обваливаются, дверные косяки и оконные рамы сломаны и еле держатся, двери сколочены из старых досок или совершенно отсутствуют, ибо в этом воровском квартале они собственно не нужны, так как нечего красть. Повсюду кучи мусора и золы, а выливаемые у дверей помои застаиваются в зловонных лужах. Здесь живут беднейшие из бедных, наиболее низко оплачиваемые рабочие, вперемежку с ворами, мошенниками и жертвами проституции. Большинство из них — ирландцы или потомки ирландцев, и даже те, которых ещё не засосал водоворот морального разложения, окружающий их, с каждым днём всё более опускаются, с каждым днём всё более и более теряют силы противиться деморализующему влиянию нужды, грязи и ужасной среды.

    Но лондонские трущобы не ограничиваются Сент-Джайлсом . В огромном лабиринте улиц есть сотни и тысячи скрытых переулков и закоулков, дома в которых слишком плохи для всех тех, кто имеет возможность хоть сколько-нибудь расходовать на более человеческое жильё, и такие пристанища жесточайшей нищеты можно найти часто в непосредственном соседстве с прекрасными домами богачей. Так, в связи с освидетельствованием одного трупа, местность у самого Портман-сквера , где проживает очень приличная публика, была недавно охарактеризована как обиталище «массы ирландцев, деморализованных грязью и нищетой». На таких улицах, как Лонг-Эйкр и другие, хотя и не аристократических, но всё же приличных, имеется множество подвалов, из которых вылезают на дневной свет болезненные детские фигурки и полуголодные женщины в лохмотьях. В непосредственной близости от театра Друри-Лейн , второго театра в Лондоне, расположены некоторые из худших улиц города: Чарлз-стрит , Кинг-стрит и Паркер-стрит , Дома там тоже от подвала до самой крыши заселены только бедными семьями. В приходах Сент-Джон и Сент-Маргарет в Вестминстере, согласно данным журнала Статистического общества, в 1840 г. 5 366 рабочих семейств занимали 5 294 квартиры, если это можно назвать «квартирами»; мужчины, женщины и дети, всего 26 830 человек, были скучены, невзирая на возраст и пол, и три четверти этих семейств имели лишь по одной комнате. В аристократическом приходе Сент-Джордж на Ганновер-сквере в тех же условиях проживало, согласно тому же источнику, 1465 рабочих семейств, всего до 6000 человек; и здесь свыше двух третей всего числа семейств имело каждое не более одной комнаты. И как нищета этих несчастных, у которых даже вор уже не надеется ничего найти, эксплуатируется имущими классами под прикрытием закона! В вышеупомянутых отвратительных домах у Друри-Лейн взимается следующая квартирная плата: две комнаты в подвале стоят 3 шилл. в не*делю (1 талер), комната в первом этаже — 4 шилл., во втором этаже — 4 1 / 2 шилл., в третьем этаже — 4 шилл. и комната под крышей — 3 шиллинга. Таким образом, одни только голодные обитатели Чарлз-стрит платят домовладельцам ежегодную дань в 2 тыс. ф. ст. (14 тыс. талеров), а вышеупомянутые 5 366 семейств в Вестминстере выплачивают в год 40 тыс. ф. ст. (270 тыс. талеров) квартирной платы.

    Но самый крупный рабочий район лежит к востоку от Тауэра в Уайтчапеле и Бетнал-Грине , где сконцентрирована главная масса лондонских рабочих. Послушаем, что говорит о состоянии своего прихода г-н Г. Олстон , пастор церкви Сент-Филиппс в Бетнал-Грине :

    «Здесь имеется 1 400 домов, в которых живёт 2 795 семейств, около 12 тыс. человек. Пространство, на котором размещается это многочисленное население, имеет в общей сложности меньше 400 ярдов ( 1 200 футов ) в квадрате, и при такой тесноте нередко муж, жена, четверо-пятеро детей, а иногда и бабушка и дедушка ютятся в одной-единственной комнате в 10—12 футов в квадрате и здесь работают, едят и спят. Я думаю, что пока епископ Лондонский не обратил внимание общества на этот до крайности бедный приход, о нём здесь, в западной части города, знали не больше, чем о дикарях Австралии и Южной Океании. Стоит только увидеть собственными глазами страдания этих несчастных, посмотреть, как они скудно питаются, как они надломлены болезнью и безработицей, и перед нами раскроется такая бездна беспомощности и нужды, что нация, подобная нашей, должна была бы устыдиться одной её возможности. Я был пастором близ Хаддерсфилда в течение тех трёх лет, когда фабрики работали хуже всего, и тем не менее я никогда там не встречал такой безнадёжной нищеты, какую увидел в Бетнал-Грине . Во всей округе едва ли найдётся один отец семейства из десяти, у которого есть другая одежда, кроме рабочего платья, да и то состоит из одних лохмотьев; многим из них нечем покрыться ночью, кроме этих же лохмотьев, а постелью им служит лишь мешок с соломой или стружками».

    Уже из одного этого описания можно себе представить, как обычно выглядят эти жилища. Для более полной картины мы последуем ещё за некоторыми английскими чиновниками, которым приходится иногда посещать такие пролетарские жилища.

    По случаю осмотра трупа 45-летней Анны Голуэй г-ном Картером, следователем из Суррея , 14 ноября 1843 г ., в газетах было описано жилище умершей. Она занимала вместе со своим мужем и 19-летним сыном маленькую комнату в № 3 по Уайт-Лайон-корт , Бермондси-стрит, в Лондоне; там не было ни кровати, ни постельных принадлежностей, ни какой-либо мебели. Мёртвая лежала рядом со своим сыном на куче перьев, которые пристали к её почти голому телу, ибо не было ни одеяла, ни простыни. Перья так крепко облепили весь труп, что его нельзя было исследовать, пока его не очистили, и тогда врач нашёл его крайне истощённым и сплошь искусанным насекомыми. Часть пола в комнате была сорвана, и вся семья пользовалась этим отверстием в качестве отхожего места.

    В понедельник 15 января 1844 г. два мальчика предстали перед полицейским судом на Уоршип-стрит , в Лондоне, по обвинению в том, что они, мучимые голодом, украли из лавки полусырую телячью ногу и тут же съели её. Судья почувствовал необходимость затребовать дальнейшего расследования и получил от полицейских следующие сведения. Мать этих мальчи*ков — вдова отставного солдата, впоследствии полицейского, после смерти мужа, оставшись с девятью детьми, очень бедствовала. Она жила в № 2 на Пулз-плейс , Квакер-стрит, в Спиталфилдсе , в крайней нищете. Когда полицейский явился к ней, он застал её вместе с шестью из её детей буквально втиснутыми в небольшой чулан без всякой мебели, кроме двух старых плетёных стульев без сидений, столика с двумя сломанными ножками, щербатой чашки и маленькой миски. В очаге ни следа огня, а в углу — кучка лохмотьев, которую можно было бы унести в женском переднике, но которая служила постелью для всей семьи. Укрывались они своей нищенской одеждой. Несчастная женщина рассказала судье, что в прошлом году ей пришлось продать свою кровать, чтобы достать пропитание; простыни свои она оставила в бакалейной лавке в виде залога за кое-какие съестные припасы, и вообще ей всё пришлось продать, чтобы только раздобыть хлеб для семьи. — Судья выдал этой женщине значительное пособие из кружки для бедных.

    В феврале 1844 г . полицейскому судье на Марлборо-стрит указали на вдову Терезу Бишоп, 60 лет, с её 26-летней больной дочерью, которые нуждались в пособии. Жили они в № 5 по Браун-стрит у Гросвенор-сквера в маленьком чулане, размером не больше шкафа, без всякой мебели. В углу лежали какие-то лохмотья, на которых обе женщины спали; ящик служил одновременно столом и стулом. Мать кое-что зарабатывала как уборщица. Как показал хозяин квартиры, они были в таком положении с мая 1843 г ., постепенно продавали или закладывали всё, что у них ещё было, и тем не менее за квартиру ни разу не платили. — Судья выдал им 1 ф. ст. из кружки для бедных.

    В Лондоне каждый день 50 тыс. человек, просыпаясь утром, не знают, где они проведут следующую ночь. Счастливейшие из них, которым удаётся приберечь до вечера пару пенсов, отправляются в один из так называемых ночлежных домов ( lodging — house ), которых множество во всех больших городах, и за свои деньги находят там приют. Но какой приют! Дом сверху донизу заставлен койками; в каждой комнате по четыре, пять, шесть коек — столько, сколько может вместиться. На каждой койке спят по четыре, по пять, по шесть человек, тоже столько, сколько может вместиться, — больные и здоровые, старые и молодые, мужчины и женщины, пьяные и трезвые, все вповалку, без разбора. Начинаются всевозможные споры, драки, избиения, а если товарищи по койке столкуются между собой, то получается ещё хуже; сговариваются о совместной краже или совершают поступки столь звериного свойства, что для них нет слов на нашем человеческом языке. А те, которые не могут заплатить и за такой ночлег? Те спят, где придётся — в пассажах, под арками или в каком-нибудь углу, где полиция или домохозяева не нарушат их покоя. Некоторым удаётся попасть в приюты, устроенные кое-где средствами частной благотворительности, другие спят на скамейках в парках, под самыми окнами королевы Виктории. …….

    Я говорил выше о ночлежных домах для бесприютных. Насколько они переполнены, покажут нам два примера. Во вновь устроенном «убежище для бесприютных» на Аппер-Огл-стрит , которое может приютить на ночь 300 человек, провели по одной или по нескольку ночей со дня его открытия, 27 ян*варя, по 17 марта 1844 г . всего 2 740 человек; и, хотя наступило более благоприятное время года, число желающих попасть туда и в приюты на Уайткросс-стрит и в Уоппинге сильно возрастало, и каждую ночь приходилось многим бесприютным отказывать в приёме за недостатком места. — В другом убежище, в центральном приюте на Плейхаус-Ярд за первые три месяца 1844 г . перебывало в среднем по 460 человек за ночь, всего 6 681 человек, и было роздано 96 141 порция хлеба. При всём том, согласно заявлению руководящего комитета, это заведение рода. — Расположение Эдинбурга как нельзя более благоприятствует такому отвратительному состоянию жилищ. Старый город расположен на обоих склонах небольшой возвышенности, по гребню которой проходит главная улица (high — street). От этой главной улицы отходит в обе стороны под гору множество узких кривых переулков, прозванных вследствие их извилистости, wynds {— извилинами. Ред } ; они-то и образуют пролетарскую часть города. Дома в шотландских городах вообще строятся высокими, в пять, шесть этажей, как в Париже, и в противоположность Англии, где каждый по возможности стремится занимать отдельный домик, населены множеством семейств; крайняя скученность людей на небольшом пространстве от этого ещё усиливается.

    «Эти улицы», — говорится в одном английском журнале, в статье о санитарных условиях жизни рабочих в городах {« The Artizan »— ежемесячный журнал — октябрь 1843 года.}, — «эти улицы часто так узки, что можно из окна одного дома перешагнуть в окно дома напротив; и к тому же дома так высоки, так нагромождены этаж на этаж, что свет едва доходит до дворов и улиц. В этой части города нет ни канализации, ни каких-либо сточных ям или отхожих мест при домах и поэтому вся грязь, все отбросы и нечистоты, по меньшей мере от 50 тыс. человек, каж*дую ночь выбрасываются в канаву. Вследствие этого, как ни подмета*ются улицы, всё же остаётся масса высыхающей грязи, издающей страш*ную вонь, что не только неприятно для зрения и обоняния, но и в высшей степени вредно для здоровья обитателей. Что же удивительного, если в таких местах пренебрегают не только здоровьем и нравственностью, но к самыми общепринятыми правилами приличия? Более того, все, кому пришлось ближе познакомиться с обитателями этой местности, могут засвидетельствовать, какое распространение имеют здесь болезни, нищета и деморализация. Здесь общество опустилось до неописуемо низкого и жалкого уровня. — Жилища беднейшего класса в общем очень грязны и, повидимому , никогда не подвергаются никакой уборке. В большинство случаев они состоят из одной-единственной комнаты, которая, несмотря на очень плохую вентиляцию, всё же всегда бывает холодной из-за разбитых стёкол и плохо прилаженных рам; комната сырая, нередко расположенная ниже уровня земли, обстановка всегда жалкая или совсем отсутствует, так что охапка соломы часто служит постелью для целой семьи и на ней в возмутительной близости валяются мужчины и женщины, дети и старики. Воду можно достать только в общественной колонке; трудность её доставки, разумеется, во всех отношениях благоприятствует распространению грязи».

    В других больших портовых городах дело обстоит не лучше. В Ливерпуле, при всей его торговле, ещё 2 270 внутренних дворов ( courts ), т. е. небольших пространств, застроенных со всех четырёх сторон, имеющих только один узкий, обычно крытый вход и потому не допускающих совершенно никакой вентиляции, большей частью очень грязных и населённых почти исключительно пролетариями. Подробнее об этих дворах мы поговорим, когда пойдёт речь о Манчестере. В Бристоле было однажды обследовано 2 800 рабочих семейств и оказалось, что 46% из них имело только по одной комнате.

    Совершенно такое же положение мы находим в фабричных городах. В Ноттингеме насчитывается всего 11 тыс. домов, из них 7—8 тыс. построены так, что задними стенами примыкают друг к другу, что исключает возможность сквозной вентиляции; к тому же в большинстве случаев имеется только одно отхожее место на несколько домов. Недавно произведённое обследовании показало, что целые ряды домов построены над неглубокими сточными канавами, прикрытыми всего только дощатым полом. В Лестере , Дерби и Шеффилде — та же картина. О Бирмингеме вышеупомянутая статья « Artizan » говорит следующее:

    «В старых частях города есть немало грязных и запущенных мест с обилием стоячих луж и куч мусора. Внутренних дворов в Бирмингеме очень много, более 2 тыс., и именно в них живёт большая часть рабочих. Они обычно тесны, грязны, плохо проветриваются, имеют скверные сточ*ные канавы; вокруг каждого из них стоит от 8 до 20 домов, которые полу*чают воздух только с одной стороны, так как задняя стена у них общая с другим домом, а в глубине двора обычно устроена общая мусорная яма или что-нибудь в этом роде, грязь которой не поддаётся описанию. Нужно, однако, заметить, что более новые дворы расположены разумнее и содержатся приличнее, и даже в старых дворах коттеджи менее скучены, чем в Манчестере и Ливерпуле, вследствие чего во время эпидемических заболеваний в Бирмингеме насчитывалось гораздо меньше смертных случаев, чем, например, в Вулвергемптоне , Дадли и Билстоне, отстоящих от него всего на несколько миль. В Бирмингеме также не знают жилых подвалов, хотя иногда подвальные помещения используются не по назначению и в них устраиваются мастерские. Ночлежных домов для пролетариев много (свыше 400); находятся они главным образом во внутренних дворах в центре города. Почти все они отвратительно грязны, с затхлым запахом; это убежище нищих, бродяг» ( trampers , о точном значении этого слова — ниже), «воров и проституток, которые живут здесь, не считаясь ни с какими требованиями приличий пли комфорта, едят, пьют, курят и спят в атмосфере, нестерпимой для кого-либо, кроме этих опустившихся людей».

    Глазго во многих отношениях сходен с Эдинбургом: те же лабиринты переулков [ wynds ], те же высокие дома. Об этом городе в журнале « Artizan » говорится следующее:

    «Рабочий класс составляет здесь около 78% всего населения» (насчитывающего около 300 тыс.) «и живёт в частях города, которые по нищете и отвратительной грязи превосходят ужаснейшие закоулки Сент-Джайлса и Уайтчапела , предместья Дублина и wynds Эдинбурга, Таких участков множество в центре города — на юг от Тронгета , на запад от Соляного рынка, роскоши и богатстве, рабочие живут в таких же варварских условиях. Добрая пятая часть всего населения, т. е. более 45 тыс. человек, живёт в тесных, тёмных, сырых и плохо вентилируемых подвалах, которых в городе насчитывается 7 862. Сюда нужно прибавить в Калтоне, за Верхней улицей и т. д.; это бесконечные лабиринты узеньких улиц и извилистых переулков, в которые почти на каждом шагу выходят дворы или тупики, образуемые старыми, плохо вентилируемы*ми, многоэтажными, полуразрушенными домами без водопровода. Дома эти буквально набиты жильцами. На каждом этаже живёт по три или четыре семейства, иногда до 20 человек, а иногда каждый этаж сплошь сдаётся под ночлежку, и в одной комнате, нельзя сказать, что размещается, а попросту набивается по 15, 20 человек. Эти кварталы служат убежищем беднейшей, наиболее деморализованной и опустившейся части населения, и их следует рассматривать как источник тех страшных опустошительных эпидемий лихорадки, которые отсюда распространяются по всему Глазго».

    Послушаем, как описывает эти части города Дж. К. Саймонс , член правительственной комиссии по обследованию положения ручных ткачей {« Arts and Artisans at Home and Abroad ». By J . C . Symons . Edinburgh , 1839 |Дж. К. Саймонс . «Ремёсла и ремесленники у нас и за границей». Эдинбург, 1839].— Автор сам, повидимому , шотландец, принадлежит к либеральной партии и, следо*вательно, с фанатическим предубеждением относится ко всякому самостоятельному рабочему движению. Цитированные выше места находятся на стр. 116 и сл. } :

    «Мне приходилось наблюдать нищету в худших её видах и в нашей стране и на континенте, но до посещения лабиринтов Глазго мне не верилось, чтобы в цивилизованной стране могло быть столько преступлений, нищеты и болезни. В ночлежках самого низкого сорта в одной комнате спят вперемежку па полу 10, 12, а то и 20 человек, мужчин и женщин всех возрастов, наполовину или совсем раздетых. Эти помещения как правило ( generally ) так грязны, сыры и ветхи, что никто бы не согласился поместить там свою лошадь».

    В другом месте автор пишет:

    «В этих трущобах Глазго живёт постоянно меняющееся население численностью от 15 тыс. до 30 тыс. человек. Вся эта часть города сплошь состоит из узеньких улиц и четырёхугольных дворов с обязательной кучей мусора на самой середине. Как ни отвратителен был внешний вид этих домов, всё же он недостаточно подготовил меня к царящей внутри грязи и нищете. В некоторых из этих ночлежек, которые мы посетили ночью» (старший инспектор полиции капитан Миллер и Саймонс ), «пол был сплошь устлан человеческими телами; мужчины и женщины, одни одетые, другие полуголые, лежали вперемежку, иногда по 15, 20 человек в комнате. По*стелью им служили кучи полусгнившей соломы и какие-то лохмотья. Мебели не было никакой или очень мало, и только огонь в камине придавал этим ямам несколько жилой вид. Воровство и проституция — вот главные источники средств существования этого населения. Никто, повидимому , и не думает о том, чтобы очистить эти авгиевы конюшни, уничтожить это адское логово, это гнездо преступности, грязи и заразы в самом сердце второго города королевства. Во время моих тщательных обследований беднейших кварталов других городов я ни разу не обнаруживал ничего подобного ни по части нравственного и физического упадка, ни по части скученности населения. — Местные власти признали ветхими и непригодными для жилья большинство домов в этих кварталах, но именно эти дома всего более заселены, потому что по закону в них запрещено взимать квартирную плату».

    Крупный промышленный округ в центре Англии, густо населённая область Западного Йоркшира и Южного Ланкашира, со своим множеством фабричных городов, ни в чём не уступает остальным большим городам. Район шерстяной промышленности в Западном округе Йоркшира представляет собой прелестную холмистую, покрытую зеленью местность, возвышенности которой к западу становятся всё круче, пока не достигают своей высшей точки на обрывистом гребне Блэкстон-Эдж, являющемся водоразделом между Ирландским и Немецким морями. Долина реки Эр, на берегах которой расположен Лидс, и долина реки Колдер , по которой проходит железная дорога, соединяющая Манчестер с Лидсом, принадлежат к самым красивым местам Англии и густо усеяны фабриками, деревнями и городами. Дома, построенные из серого дикого камня, выглядят так красиво и чисто в сравнении с почерневшими кирпичными зданиями Ланкашира, что на них приятно смотреть. Но когда попадаешь в самый город, то находишь мало приятного. Как сообщает в другом месте тот же журнал « Artizan », — и я сам убедился в правильности этого описания, — Лидс расположен

    «на отлогом склоне, спускающемся в долину реки Эр. Река эта, извиваясь, перерезает город на протяжении приблизительно полутора миль {Везде, где в тексте говорится о милях, имеются в виду английские мили; 69 1/2 английских миль приходится на 1 градус экватора и, следовательно, примерно пять на одну немецкую милю.} и во время оттепели или сильных ливней широко разливается. Западные, более высокие части города, довольно чисты для такого большого города, но кварталы, расположенные в низинах вдоль реки к впадающих в неё ручьёв (becks), грязны, тесны и уже сами по себе способствуют сокращению жизни их обитателей, в особенности маленьких детей. Добавим к этому отвратительное состояние рабочих районов около Киркгейт, Марш-Лейн , Кросс-стрит и Ричмонд-род, в которых большинство улиц не имеют ни мостовой, ни сточных канав, беспорядочно застроены, со множеством дворов и тупиков и полностью лишены даже самых обычных средств для поддержания чистоты. Всё это вместе взятое является вполне достаточным для объяснения слишком высокой смертности в этих обездоленных очагах грязи и нищеты. — Во время разлива реки Эр» (которая, кстати сказать, подобно всем рекам, омывающим фабричные города, втекает в город чистой и прозрачной, а вытекает из него на противоположном конце чёрной и вонючей, загрязнённой всевозможными нечистотами) «жилые дома и подвалы часто так заливает водой, что её приходится откачивать и выливать на улицу; в такое время даже там, где имеются клоаки для отвода нечистот, вода поднимается из этих клоак в подвалы {Надо помнить, что эти «подвалы» служат не кладовыми, а жилищем для людей.}, образуя испарения, насыщенные сероводородом и полные миазмов, и оставляет отвратительный осадок, в высшей степени вредный для здо*ровья. Во время весеннего разлива 1839 г. последствия такого перепол*нения клоак были настолько гибельны, что, по отчёту регистратора гражданского состояния, в этой части города за данную четверть года приходилось два рождения на три случая смерти, между тем как в остальных частях города за ту же четверть года соотношение было обратное, т. е. три рождения приходилось на два случая смерти».

    В других густо населённых частях города совсем нет сточных канав, или же есть настолько плохо устроенные, что они не приносят никакой пользы. На некоторых улицах подвалы в домах редко просыхают; в других кварталах многие улицы покрыты толстым слоем липкой грязи. Население тщетно пытается время от времени ремонтировать улицы, засыпая ямы золой; несмотря на это, везде высятся кучи мусора, а помои, выплёскиваемые из домов, застаиваются в лужах, пока их не высушат ветер и солнце (ср. отчёт городского совета в « Statistical Jour * nal », том 2, стр. 404). — Обычный коттедж в Лидсе занимает площадь не более двадцати пяти квадратных ярдов и состоит обычно из подвала, жилой комнаты и спальни. Теснота в этих помещениях, днём и ночью наполненных людьми, является дополнительной угрозой не только для здоровья, но и для нравственности жителей. Насколько скучено население в этих коттеджах, видно из цитированного выше отчёта о санитарных условиях жизни рабочего класса:

    «В Лидсе нам пришлось видеть комнаты, в которых братья, сёстры и посторонние жильцы обоего пола ночуют вместе с отцом и матерью семейства; отсюда возникают последствия, перед мыслью о которых душа человеческая содрогается».

    То же самое в Брадфорде , расположенном лишь в семи милях от Лидса у скрещения нескольких ложбин на берегу чёрной как дёготь, вонючей речонки. В воскресный день, в хорошую погоду, — ибо в рабочие дни он окутан серым облаком дыма, — город представляет очень красивое зрелище с высоты окружающих холмов; но в нём царит та же грязь, там те же невозможные условия жизни, как и в Лидсе. Старые кварталы расположены на крутых склонах, и улицы их узкие и кривые. В переулках, тупиках и дворах кучи мусора и грязи; дома ветхие, грязные и мало пригодные для жилья, а в непосредственной близости реки и в глубине долины я встречал также дома, у которых нижний этаж, наполовину врытый в склон горы, был совершенно непригоден для жилья. Вообще местность в глубине долины, в той части, где рабочие жилища теснятся между высокими зданиями фабрик, представляет из себя самую грязную и скверно застроенную часть города. В более современных частях Брадфорда , как во всяком другом фабричном городе, коттеджи расположены аккуратнее, правильными рядами, но и в них наблюдается то же неблагоустройство , неразрывно связанное с общепринятым способом обеспечивать рабочих жилищами, на котором мы остановимся подробнее, когда коснёмся Манчестера. — То же самое можно сказать и об остальных горо*дах Западного округа Йоркшира, именно Барнсли, Галифаксе и Хаддерсфилде . Последний, хотя и является благодаря своему очаровательному местоположению и новейшей архитектуре наиболее красивым из всех фабричных городов Йоркшира и Ланкашира, всё же имеет и свои плохие кварталы.

    #2083874

    Избранный собранием горожан для обследования города комитет в своём отчёте от 5 августа 1844 г. пишет:

    «Известно, что в Хаддерсфилде целые улицы и многие переулки и дворы не замощены и не имеют ни клоак, ни каких-либо других стоков; в этих местах скапливаются грязь, мусор и всякие отбросы, которые постепенно разлагаются и гниют; почти всюду стоят лужи грязной воды, вследствие чего находящиеся здесь жилища плохи и грязны и делаются очагами болезней, угрожающих потом всему городу».

    Если мы перейдём или переедем на поезде через Блэкстон-Эдж , то вступим на ту классическую почву, на которой английская промышленность создала своё совершеннейшее произведение и откуда берут начало все движения английских рабочих, — Южный Ланкашир с его центром Манчестером. Перед нами снова красивая холмистая местность, спускающаяся к западу от водораздела отлогими уступами к Ирландскому морю, с восхитительными, покрытыми зелёным ковром долинами рек Рибл , Эруэлл и Мерсей и их притоков; эта местность ещё лет сто тому назад представляла собой в значительной своей части сплош*ное болото с редким населением, а в настоящее время усеяна городами и деревнями и является наиболее густо населённой частью Англии. Ланкашир и в особенности Манчестер являются и местом зарождения английской промышленности, и её центром. Биржа Манчестера — это термометр всех колебаний промышленной жизни; в Манчестере современное производство достигло своего совершенства. В хлопчатобумажной промышленности Южного Ланкашира использование сил природы, вытеснение ручного труда машиной (главным образом в виде механического ткацкого станка и мюль-машины) и разделение труда достигли высшей степени развития и, если мы усмотрели в этих трёх моментах характерные признаки современной промышленности, то должны согласиться и с тем, что в этом отношении обработка хлопка шла с самого начала и идёт до сих пор впереди всех остальных отраслей промышленности. Но и последствия современной промышленности для рабочего класса должны были здесь развиться всего полнее и в наиболее чистом виде, и промышленный пролетариат должен был появиться здесь в своей классической форме; и то униженное положение, в которое ввергает рабочего применение силы пара, машин и разделение труда, а также попытки пролетариата покончить с этим угнетением тоже должны были достигнуть здесь высшей степени напряжения и сознательности. И поскольку Манчестер представляет собой классический тип современного промышленного города, а также потому что я знаю его как свой родной город, и лучше, чем знают его большинство его жителей, — мы остановимся на нём несколько дольше.

    Города, расположенные вокруг Манчестера, в отношении рабочих кварталов мало чем отличаются от центрального города, — только рабочие в них составляют, пожалуй, ещё более значительную часть населения чем в последнем. Это чисто промышленные города, и все их торговые дела совершаются в Манчестере и через Манчестер; они во всех отношениях зависят от Манчестера и поэтому населены только рабочими, фабрикантами и мелкими торговцами, между тем как в Манчестере всё же имеется очень значительное торговое население, много комиссионных контор и больших розничных магазинов. Вот почему, хотя города Болтон , Престон, Уиган , Бери, Рочдейл , Мидлтон , Хейвуд , Олдем , Аштон , Стейли-бридж , Стокпорт и другие и насчитывают по тридцать, пятьдесят, семьдесят и даже до девяноста тысяч жителей, почти все они представляют собой попросту большие рабочие посёлки, прерываемые лишь фабриками, несколькими главными улицами, вдоль которых тянутся магазины, и несколькими загородными дорогами, вдоль которых расположены — наподобие вилл — окружённые садами дома фабрикантов. Сами города плохо и неправильно застроены, с грязными дворами, улицами и закоулками, полны угольного дыма и производят особенно мрачное впечатление своими зданиями, сложенными из когда-то яркокрасного , но от времени почерневшего кирпича, который здесь является универсальным строительным материалом. Подвальные квартиры представляют здесь обычное явление; эти вырытые в земле норы устраиваются, где только возможно, и в них живёт очень значительная часть населения.

    Самым худшим из этих городов, после Престона и Олдема , считается Болтон , расположенный в одиннадцати милях к се*веро-западу от Манчестера. Насколько я смог заметить во время своих неоднократных посещений города, в нём имеется только одна, притом довольно грязная, главная улица, Динсгейт , которая служит одновременно и рынком; она и в самую лучшую погоду представляет собой мрачную, отталкивающую дыру, хотя её обрамляют кроме фабрик только низенькие дома в один, два этажа. Здесь, как и повсюду, более старая часть города особенно запущена и неприглядна. Через город протекает какая-то чёрная жижа, о которой трудно сказать, ручей это или сплошной ряд вонючих луж, и которая посильно способствует отравлению воздуха, и без того далеко не чистого.

    Далее идёт Стокпорт , который, хотя и расположен на Чеширском берегу Мерсея , всё же принадлежит к промышленному округу Манчестера. Он зажат в узкой долине Мерсея так, что улицы, круто спускаясь вниз на одном берегу, образуют столь же крутой подъём на другом, а железнодорожная линия из Манчестера в Бирмингем проходит над городом и над всей долиной по высокому виадуку. Стокпорт славится во всём округе как одно из наиболее мрачных и закопчённых местечек и на самом деле производит чрезвычайно мрачное впечатление, в особенности если смотреть на него с виадука. Но ещё более мрачное впечатление производят расположенные длинными рядами по всему городу, от глубины долины и до гребня холмов, коттеджи и подвалы пролетариев. Я не помню, чтобы мне пришлось видеть в каком-нибудь городе этого округа такое относительно большое число заселённых подвалов.

    В нескольких милях к северо-востоку от Стокпорта лежит Аштон-андер-Лайн , один из новейших фабричных центров этой местности. Расположен он по склону холма, у подножья которого протекают канал и река Тейм , и в общем построен по новой, более правильной системе. Пять или шесть длинных параллельных улиц тянутся вдоль холма, их перерезают под прямым углом другие улицы, спускающиеся в долину, При такой системе расположения улиц фабрики вытесняются из центра города, тем более, что ради близости к воде и речному сообщению они и без того сконцентрировались бы внизу в долине; здесь они все и скучились, выбрасывая из своих труб густой дым. Благодаря такому расположению Аштон производит гораздо более приветливое впечатление, чем большинство других фабричных городов: улицы шире и чище, яркокрасные коттеджи выглядят более свежо и уютно. Зато эта новая система постройки коттеджей для рабочих имеет свои дурные стороны, так как за каждой такой улицей скрывается гораздо более грязная задняя улица, в которую ведёт узенький боковой проход. Я не видел и в Аштоне ни одного здания, которому могло бы быть больше пятидесяти лет, если не считать нескольких домов на окраине, однако и здесь есть улицы, где стоят скверные, обветшалые коттеджи с расшатанными, вываливающимися кирпи*чами, с потрескавшимися стенами и обвалившейся внутри штукатуркой; эти улицы, грязные и чёрные от копоти, своим видом ни в чём не уступают улицам остальных городов округа, разве только, что здесь они составляют не правило, а исключение.

    Одной милей дальше на восток лежит Стейлибридж, тоже у реки Тейм . Если от Аштона подняться на гору, то на вершине её увидишь справа и слева большие красивые сады с роскошными особняками, похожими на виллы, большей частью построенными в елизаветинском стиле, который так же относится к готическому стилю, как протестантско-англиканская религия к апостолической римско-католической. Ещё сотня шагов — и перед глазами появляется в долине Стейлибридж . Но какой резкий контраст с роскошными виллами и даже со скромными коттеджами Аштона! Стейлибридж расположен в извилистой и ещё более узкой чем долина Стокпорта ложбине, оба склона которой покрыты коттеджами, домами и фабриками, разбросан*ными в полном беспорядке. Приближаясь к городу, замечаешь, что уже первые коттеджи тесны, закопчены, стары, ветхи, а каковы первые дома, таков и весь город. Лишь немногие улицы тянутся по дну узкой долины; большинство, переплетаясь, вьются вверх и вниз по её склонам, и, вследствие такого наклонного расположения улиц, нижний этаж почти во всех домах наполовину врыт в землю. Какая масса дворов, задних улиц и закоулков образуется при такой хаотической системе застройки видно с горы, откуда город раскрывается местами почти как с высоты птичьего полёта. Если к этому прибавить ещё ужасную грязь, то станет понятным, почему этот город, при всей красоте своих окрестностей, производит такое отвратительное впечатление.

    Но довольно об этих менее значительных городах. Каждый из них имеет свои особенности, но в общем рабочие живут в них так же, как в Манчестере. Вот почему я обрисовал только особенности застройки каждого из них; прибавлю лишь, что все замечания общего характера о состоянии рабочих жилищ в Манчестере целиком применимы и к окружающим его городам. Перейдём же теперь к главному городу.

    Манчестер лежит у подножья южного склона цепи холмов, которая тянется от Олдема между долинами реки Эруэлл и реки Медлок и заканчивается холмом Керсолл-Мур , являющимся одновременно ипподромом и «Священной горой» Манчестера. Собственно Манчестер расположен на левом берегу Эруэлла , между этой рекой и её двумя притоками — Эрком и Медлоком , впадающими здесь в Эруэлл . На правом берегу Эруэлла , стиснутый в крутом изгибе этой реки, лежит Солфорд , а далее к за*паду — Пендлтон ; к северу от Эруэлла находятся Верхний я Нижний Бротон ; к северу от Эрка — Читем-Хилл , к югу от Медлока лежит Хъюлм , далее к востоку — Чорлтон-он-Медлок, а ещё далее, немного на восток от Манчестера, — Ардуик . Всё это нагромождение домов в обиходе называется Манчестером и насчитывает население в 400 тыс. человек, никак не меньше, а скорее больше. Сам город расположен так своеобразно, что че*ловек может прожить в нём много лет, выходить на улицу ежеднев*но и ни разу не побывать в рабочем квартале и даже не прийти в соприкосновение с рабочими, если вообще будет выходить только по своим делам или на прогулку. Объясняется это главным образом тем, что, вследствие неосознанного молчаливого соглашения, а также вполне определённого осознанного расчёта, рабочие районы самым строгим образом отделены от тех частей города, которые предоставлены буржуазии, и там, где этого нельзя сделать открыто, это делается под прикрытием милосердия. В центре Манчестера находится довольно обширный торговый район, охватывающий пространство в полмили в длину и столько же в ширину и почти весь состоящий из контор и товарных складов ( warehouses ). Почти весь этот район нежилой, ночью становится совершенно пустынным и безлюдным, и только дежурные полицейские проходят по узким и тёмным улицам со своими потайными фонарями. Местность эта прорезана несколькими главными улицами, на которых сосредоточено огромное движение и где нижние этажи домов заняты нарядными магазинами; на этих улицах верхние этажи кое-где заселены, и здесь уличная жизнь не прекращается до поздней ночи. За исключением этой торговой части весь Манчестер, в узком смысле, весь Солфорд и Хьюлм, значительная часть Пендлтона и Чорлтона , две трети Ардуика и отдельные участки в Читем-Хилле и Бротоне — всё это составляет один сплошной рабочий район, охватывающий торговую часть поясом шириной в среднем в полторы мили. За этим поясом живёт высшая и средняя буржуазия, средняя — на прямых улицах недалеко от рабочих кварталов, именно в Чорлтоне и в расположенных дальше частях Читем-Хилла , а высшая — ещё дальше, в загородных домах и виллах Чорлтона и Ардуика или на хорошо проветриваемых возвышенностях Читем-Хилла , Бротона и Пендлтона — на чистом, здоровом деревенском воздухе, в роскошных удобных жилищах, мимо которых каждые четверть или полчаса проходят идущие в город омнибусы. И самое интересное во всём этом то, что эта богатая денежная аристократия может проехать через все эти рабочие кварталы, чтобы кратчайшим путём попасть в свои конторы в центре города, даже не заметив, что вблизи, справа и слева, в грязи гнездится нищета. Дело в том, что главные улицы, расходящиеся от биржи по всем направлениям к окраинам города, состоят из двух почти непрерывных рядов магазинов и населены, следовательно, средней и мелкой буржуазией, которая уже ради своей собственной выгоды хочет и может заботиться о приличном и чистом их виде. Правда, эти магазины всегда имеют нечто родственное с теми районами, которые лежат позади них, и потому в торговых кварталах и вблизи тех районов, где живёт буржуазия, они более элегантны, чем там, где за ними скрываются грязные коттеджи рабочих. И всё же они достаточно чисты для того, чтобы скрыть от глаз богатых дам и господ со здоровыми желудками и слабыми нервами нищету и грязь, составляющие дополнение к их богатству и роскоши. Так, например, улица Динсгейт тянется от старой церкви прямо на юг, представляя собой сначала двойной ряд товарных складов и фабрик, которые затем сменяются магазинами второго ранга и несколькими пивными, а далее к югу, где торговый квартал кончается, более невзрачными магазинами, становящимися чем дальше, тем грязнее, и всё чаще уступающими место кабакам и трактирам, пока, наконец, на южном конце улицы самый вид лавочек не оставляет никакого сомне*ния в том, что их клиентами являются рабочие и только рабо*чие. Так же выглядит Маркет-стрит , которая тянется от биржи на юго-восток: сначала идут нарядные магазины первого ранга, а в верхних этажах — конторы и товарные склады; далее (на Пиккадилли ) тянутся колоссальные отели и товарные склады; ещё дальше (на Лондон-род), возле реки Медлок , расположены фабрики, трактиры и магазины для низших слоёв буржуазии и для рабочих; затем у Ардуик-Грина тянутся дома для высшей и средней буржуазии и за ними большие сады и виллы наиболее богатых фабрикантов и купцов. Таким образом, можно, зная Манчестер по главным улицам, умозаключить о состоянии прилегающих к ним кварталов, но очень редко удаётся отсюда разглядеть подлинный вид самих рабочих районов. — Я прекрасно знаю, что эта лицемерная система застройки более или менее свойственна всем большим городам; я знаю также, что розничный торговец уже по самому характеру своей торговли должен располагаться на главных улицах с большим движением; я знаю, что на таких улицах всегда бывает больше хороших домов, чем плохих, и что вблизи их стоимость земли выше, чем в более отдалённых местах. И всё же я нигде не видел, чтобы рабочий класс так систематически не допускался на главные улицы, чтобы всё то, что может оскорбить глаза и нервы буржуазии, так заботливо прикрывалось, как это делается здесь, в Манчестере. Между тем Манчестер менее чем какой-либо другой город строился по полицейским предписаниям или определённому плану, а в гораздо большей мере складывался случайно. Если при этом принять во внимание страстные заверения буржуазии о том, что рабочим прекрасно живётся, начинает казаться, что такая постыдная планировка города произошла не без участия либеральных фабрикантов, манчестерских «big wigs » { Игра слов: « big wigs » означает «важные особы», а также «великие виги». Ред. }.

    Добавлю ещё, что почти все фабричные здания расположены вдоль трёх рек и различных каналов, пересекающих город, и перехожу к описанию самих рабочих кварталов. Это прежде всего манчестерский Старый город, расположенный между северной границей торгового квартала и рекой Эрк. Здесь улицы, даже лучшие из них, как Тодд-стрит, Лонг-Миллгейт, Уити-Гров и Шед-Хилл, узкие и кривые, дома грязные, старые и ветхие, а постройки в переулках и совсем отвратительны. Если пойти от старой церкви вдоль улицы Лонг-Миллгейт, то справа сейчас же начинается ряд старомодных домов, в котором не сохранилось ни одного не покривившегося фасада, — это остатки старого Манчестера, Манчестера допромышленной эпохи, былые обитатели которого вместе со своими потомками переселились в лучше застроенные части горо*да и предоставили эти дома, ставшие для них слишком неудобными, населению из рабочих, среди которых много ирландцев. Здесь нам представляется рабочий квартал в почти неприкрытом виде, ибо даже магазинам и трактирам на главной улице никто не пытается придать сколько-нибудь опрятный вид. Но это всё ещё ничто в сравнении с переулками и дворами, которые расположены во втором ряду и куда можно попасть только через узкие крытые проходы, в которых даже два человека не могут разминуться. Такого беспорядочного, наперекор всем правилам разумной архитектуры, нагромождения домов, такой тесноты, вследствие которой дома буквально прилеплены один к другому, просто нельзя себе представить. И дело здесь не только в постройках, сохранившихся со времён старого Манчестера. Беспорядок был доведён до апогея лишь в самое последнее время, когда повсюду, где способ застройки, свойственный более ранним эпохам, сохранил хотя бы вершок незастроенного пространства, стали достраивать и пристраивать, пока, наконец, между домами не осталось ни одного кусочка, на котором ещё можно было бы что-нибудь построить. Для подтверждения своих слов я даю здесь рисунок небольшой части плана Манчестера. Это — далеко не худший участок и он составляет менее десятой части всего Старого города.

    #2083875

    Эта восточная и северо-восточная окраина Манчестера является единственной из окраин, где буржуазия не выстроила домов для себя. Объясняется это тем, что дующие здесь в течение 10—11 месяцев в году западные и юго-западные ветры всегда гонят в эту сторону дым из всех фабричных труб (а его ведь немало!). Вдыхать этот дым предоставляется одним рабочим!

    Переправившись через реку Эруэлл, мы обнаруживаем на образованном этой рекой полуострове город Солфорд, в 80 тыс. жителей, который представляет собой в сущности сплошной рабочий район, прорезанный одной-единственной широкой улицей. Когда-то Солфорд имел большее значение чем Манчестер, являлся центром всей окружающей местности Salford Hundred), которая и до сих пор носит это название. Поэтому и здесь имеется довольно старый и, следовательно, теперь весьма нездоровый, грязный и запущенный участок; он расположен против манчестерской старой церкви и находится в таком же скверном состоянии, как Старый город на другом берегу реки Эруэлл. Дальше от реки находится участок более новый, но также существующий уже больше 40 лет и потому тоже достаточно разрушенный. Весь город состоит из дворов и тесных переулков, настолько узких, что они мне напомнили самые узкие улицы, когда-либо мною виданные, — тесные генуэзские улочки. В отношении способа застройки, так же как и в отношении чистоты, Солфорд в общем ещё значительно хуже Манчестера. Если в Манчестере полиция хоть изредка — раз в 6—10 лет — появляется в рабочих районах, опечатывает самые скверные жилища, заставляет почистить самые грязные места этих авгиевых конюшен, то в Солфорде она этого, по-видимому, никогда не делает. Узенькие боковые переулки и дворы на Чапел-стрит, Грингейт и Гравел-Лейн, наверное, ни разу не чистились с самого момента их постройки. В настоящее время над этими улицами по высокому виадуку проходит Ливерпульская железная дорога и некоторые из наиболее грязных закоулков уничтожены, но стало ли от этого лучше? Когда проезжаешь по этому виадуку и смотришь оттуда вниз, всё ещё видишь достаточно грязи и нищеты, а если задать себе труд пройтись по этим переулкам, заглядывая через открытые окна и двери в дома и подвалы, то легко можно убедиться в том, что рабочие Солфорда живут в помещениях, где не может быть и речи о чистоте и удобствах. То же самое мы находим и в более отдалённых участках Солфорда, в Ислингтоне, на Риджент-род и за Болтонской железной дорогой. Рабочие жилища между Олдфилд-род и Кросс-Лейн, где по обеим сторонам Хоуп-стрит множество дворов и переулков находится в самом скверном состоянии, могут соперничать по грязи и скученности с манчестерским Старым городом. В этой местности я встретил человека, по виду лет шестидесяти, который жил в коровьем стойле; в этом четырёхугольном ящике без окон, без пола и даже не замощённом он устроил нечто вроде дымохода, поставил койку и жил в нём, хотя дождь свободно проникал через плохую полусгнившую крышу. Человек этот был слишком стар и слиш*ком слаб для регулярной работы; он добывал себе пропитание перевозкой навоза и т. п. в своей тачке; у самого его стойла находилась навозная лужа.

    Таковы различные рабочие районы Манчестера, которые я сам имел возможность наблюдать в течение 20 месяцев. Обобщая результаты наших странствований по этим местам, мы должны сказать, что почти все 350 тыс. рабочих Манчестера и его предместий живут в плохих, сырых и грязных коттеджах, а улицы, на которых расположены эти коттеджи, большей частью находятся в самом скверном, в самом запущенном состоянии, построены без всякой заботы о вентиляции, с одной только заботой — о большей прибыли застройщику; короче говоря, в рабочих коттеджах Манчестера невозможно ни поддерживать чистоту, ни соблюдать удобства, а потому нет места и домашнему уюту; в этих жилищах могут чувствовать себя хорошо и уютно только люди вырождающиеся, физически опустившиеся, потерявшие человеческий облик, интеллектуально и морально дошедшие до состояния животного. И не я один это утверждаю: мы видели, что такое же описание даёт д-р Кей, а в дополнение я приведу ещё слова либерала, общепризнанного и высокочтимого авторитета фабрикантов и фанатического противника всякого самостоятельного рабочего движения — г-на Сениора {Nassau W . Senior . «Letters on the Factory Act to the Rt. Hon. the President of the Board of Trade (Chas. Poulett Thomson Esq .)». London , 1837, p . 24 [ Haccay У. Ceниор. «Письма о фабричном вагоне, адресованные министру торговли (Чарлзу Полетту Томсону, эсквайру)». Лондон, 1837, стр. 24].}:

    «Осматривая жилища фабричных рабочих в Ирландском городе, Анкотсе и Малой Ирландии, я только изумлялся тому, что можно сохранить сносное здоровье в таких жилищах. Эти города, ибо по площади, занимаемой ими, и числу жителей это настоящие города, были построены без всяких соображений о чём бы то ни было, кроме непосредственной выгоды спекулянта-застройщика. Владелец плотничьей и владелец строительной конторы объединяются, чтобы купить» (т. е. арендовать на известное число лет) «ряд земельных участков и покрыть их так называемыми домами. В одном месте мы видели целую улицу, построенную вдоль извилистого рва, который был использован для того, чтобы без лишних затрат на земляные работы получить более глубокие подвалы, причём подвалы предназначались не под кладовые и склады, а в качестве жилья для людей. Холера не пощадила ни одного дома на этой улице. Улицы в этих предместьях обычно немощёные, посредине навалены кучи навоза, стоят лужи, дома построены так, что два дома имеют одну общую заднюю стену, лишены вентиляции и дренажа, и целые семьи ютятся в углу какого-нибудь подвала или мансарды».

    Я уже говорил выше о небывалой активности, проявленной санитарной полицией во время холеры в Манчестере. Когда эта эпидемия стала надвигаться, ужас охватил всю буржуазию города. Сразу вспомнили о нездоровых жилищах бедноты и задрожали при мысли, что каждая из этих трущоб станет очагом заразы, откуда болезнь может распространить своё опустошающее действие по всем направлениям, проникая в жилища имущего класса. Была тотчас же назначена санитарная комиссия для обследования этих районов и составления точного отчёта о их состоянии для городского совета. Д-р Кей, который сам был членом этой комиссии и специально обследовал каждый полицейский участок, кроме 11-го, приводит некоторые извлечения из этого отчёта. Было осмотрено всего 6951 дом — и, конечно, только в самом Манчестере, без Солфорда и других предместий; в 2565 из них настоятельно требовалась внутренняя побелка, в 960 не был своевременно произведён необходимый ремонт were out of repair), при 939 не было достаточно хороших сточных канав, 1435 были сырые, 452 — с плохой вентиляцией и 2 221 — без отхожих мест. Из обследованных 687 улиц 248 были не замощены, 53 — замощены частично, 112 — плохо вентилировались, на 352 улицах были стоячие лужи, кучи нечистот, отбросов и т. п. — Разумеется, очистить такие авгиевы конюшни до появления холеры было просто невозможно. Поэтому удовлетворились чисткой нескольких наиболее запущенных закоулков и оставили другие по-старому, и само собой понятно, что в тех местах, где была произведена уборка, как, например, в Малой Ирландии, через один-два месяца появилась прежняя грязь. Что касается внутреннего состояния этих жилищ, то о них та же комиссия сообщает то же, что мы уже слышали о Лондоне, Эдинбурге и других городах:

    «Нередко целая ирландская семья спит вповалку на одной кровати; нередко куча грязной соломы и покрывало из старой мешковины служат общим ложем для всей семьи, все члены которой одинаково деморализованы нищетой, отупением и распущенностью. Инспектора часто находили две семьи в доме, состоящем из двух комнат; в одной все спали, а вторая служила общей столовой и кухней; и часто даже несколько семейств занимали одну сырую подвальную комнату, в отравленной атмосфере которой теснилось 12—16 человек; к этим и прочим источникам заразы присоединялось ещё и то, что тут же держали свиней и иным образом разводили отвратительнейшую грязь» {Д-р Кей, цитированное произведение, стр. 32.}.

    Необходимо добавить, что многие семьи, занимающие лишь одну комнату, принимают ещё к себе за известную плату нахлебников и ночлежников, что такие жильцы обоего пола нередко даже спят вместе со всей семьёй на одной постели и что, например, «Отчёт о санитарных условиях жизни рабочего класса» констатировал в Манчестере не менее шести раз такие случаи, когда муж спал на одной постели со своей женой и взрослой свояченицей. Обычные ночлежные дома здесь тоже очень многочисленны. Д-р Кей насчитывал в 1831 г. 267 таких ночлежных домов в самом Манчестере, а с тех пор число их должно было значительно возрасти. В каждом из них находят себе убежище от 20 до 30 человек, так что всего в них размещается каждую ночь от 5 тыс. до 7 тыс. человек. Характер этих домов и их постоянных посетителей тот же, что и в других городах. В каждой комнате без всяких кроватей, прямо на земле постлано от пяти до семи постелей и на них укладывается столько людей, сколько есть желающих, и все вповалку. Нет необходимости рассказывать, какая физическая и моральная атмосфера господствует в этих гнёздах порока. Каждый из этих домов является очагом преступности и ареной возмутительных деяний, которые без этой насильственной централизации порока никогда, может быть, не были бы совершены.

    http://www.agitclub.ru/front/eng/prolet03.htm

Просмотр 7 сообщений - с 1 по 7 (из 7 всего)
  • Для ответа в этой теме необходимо авторизоваться.