I


[ — Казaчья «Самocтийнocть»]
[ПРЕДЫДУЩАЯ СТРАНИЦА.] [СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]

Казачья «самостийность», самостоятельность казачьих областей, создание отдельного государства «Юго-Восточного союза», или совсем не подчиненного России, или входящего в федерацию государств, ее образующих, как самостоятельное самоуправляемое целое, неправда ли, как все это дико звучит?

Мы слышим об этом с самой революции. Уже во времена атамана Каледина зародилась мысль об отделении от России и самостоятельной жизни «по-своему», «по-казачьему». Казачья газета, выходящая в Болгарии, в Софии. «Казачье слово» в третьем номере от 30 ноября 1921 года в передовой статье «Кто виноват?» объясняет причины стремления казаков к отделению от России.

Ни в Русских головах, однако, ни в головах настоящих крепких казаков эта мысль не умещается. Ехал, ехал по Воронежским, Тамбовским или Саратовским степям, проехал станцию Чертково, «стой!» — таможня, «подавай пропуски, визы, подавай багаж для осмотра» — «юго-восточная республика»… Граница, пограничная стража, засеки, окопы… войска… Тот же Русский язык, та же вера православная, те же обычаи. Русские лица, а все чужое… иностранное, что ли?

Если этнографически и отчасти географически можно понять самостоятельные Финляндию и Грузию — там и граница как-никак может быть установлена, и язык и обычай свой, не похожий на Русский, и вера не та; или этнографически можно признать Эстонию, Латвию, Белоруссию, Польшу, Украину: все-таки и язык, и характер, и обычаи хотя немного, да разнятся от Русских, — то как устроить самостоятельные Казачьи войска, как отделиться от России тем, кто и кровью, и узами родства, и территорией, и верой православной, и славою своею так тесно связан с Россией, что отделить нельзя одних от других. Как выбросить лучшую жемчужину короны Русской, гордость Русского государства!

Казаки в сумбурных степях придонских, в земляных городках, тыном оплетенных, сумели раньше России устроить свою Государственность и горячо и крепко полюбить веру православную и Родину.

В суровой дисциплине воспитанные, с самодержавным атаманом во главе (за малейшее ослушание атаманову приказу — смертная казнь: «в куль — да в воду»), казаки любили Россию и стремились все сделать для ее прославления.

Они были самостоятельны в своих набегах, они не признавали и не считались с великим князем Московским тогда, когда слабосильно и неустроенно было Московское княжество, когда границы казачьей вольницы не соприкасались с Московским княжеством и жили на Дону еще не казаки, а «сары-аз-маны», что по-татарски означает «мы удалые головы»…

Но, как только начала крепнуть Русь, появился на Москве грозный Царь Иван VI Васильевич, Донское войско спешит слиться с Русью, спешит засвидетельствовать и доказать, что на Дону живут Русские люди, берегущие Государево имя и Государево достояние.

В те отдаленные времена старые казаки, поминая подвиги свои в боях с «погаными», говорили, что они жили и сражались за то, «чтобы басурманская вера над нами не посмеялась, чтобы государевой вотчины пяди не поступиться».

В старой песне, где повествуется о взятии казаками Казани, народный герой Ермак Тимофеевич говорит царю Ивану:

Я разбивал, Государь, бусы корабли,
Бусы корабли не орленые, не клейменые.
Отслужу я, тебе, Государь, службу верную:
Ты позволь мне, Царь, Казань город взять,
А возьму я Казань ровно в три часа.
Да и чем меня будешь жаловать?
А теперича, надежда, православный Царь,
Приношу тебе буйною головушку…

Настало, на Руси Смутное время. Умер последний царь Федор Иоаннович, правил Борис Годунов, являлись Лжедмитрии, поляки подступили под Москву, голод и нестроение были в Московской земле. Казалось, если бы казаки были самостоятельными, что им до того? Divide et impera! Пользуйся незадачей у соседа, громи, грабь его вотчины, усиляй за его счет свою власть и могущество…

В глухих степях, прижатые турками и татарами, сильно «жалковали» казаки нестроению Русскому. Собирался круг войсковой думать «думушку все единую», как вернуть порядок на Руси Великой, как поставить опять царя законного, православного, которого слушались бы люди Русские — и бояре, и смерды, и ратные люди.

Снаряжалось войско в поход на Москву помогать избавляться от неверных, подавить беспорядки; посадить на престол Московский царя законного.

Шел атаман Межаков, личность замечательная, но замолчанная большинством Российских историков (кроме Соловьева), шел с «войском Донским», зипунными рыцарями, на степных лошадях, с копьями самодельными, с верою крепкою с любовью деятельною к Родине — России.

Атаман Межаков шел помогать законному Царю, а нашел под Москвою польских Шляхтичей Сапегу и Лисовского, желавших поставить католика, королевича польского на Московский православный престол, нашел Лжедмитрия II и Василия Шуйского, который с места обозвал казаков ворами и приказал гнать их.

Межаков не уподобился Гнилорыбову, не пошел к тогдашним Савинковым продавать Русских полякам, не стал торговать кровью казачьей за посулы богатства и почести.

Он остался в стороне, разведывая, где же, правда. Сначала он вошел в связь с Авраамием Палицыным и примкнул к Прокопию Ляпунову, потом перешел к Трубецкому. Хитер был Трубецкой, но скоро поняли его простым Русским сердцем казаки.

Был круг войсковой, обсудили казаки своё положение и поняли, что из личных своекорыстных целей работает Трубецкой и тянет сторону поляков. В те времена тоже были «партии», тоже кружились честолюбием вздорные головы и мечтали о власти.

Атаман Межаков, Коломна, Романов и Козлов, Донские «делегаты» явились к Трубецкому и заявили ему: «От вашей нелюбви к московскому государству пагуба становится».

Казаки отказались продолжать работу с Трубецким и перешли к князю Пожарскому. Зипунные рыцари ударили на поляков и погнали их от Москвы.

С той поры пошла в народе поговорка: «пришли казаки с Дону — погнали ляхов к дому»…

Дружина князя Пожарского не была сильна воинским духом, была она и ненадежна в политическом отношении, шаталась, не зная куда примкнуть. Казаки дали ей опору, дали крепость не только воинскую, но и политическую. Думали они одинаково — как атаман скажет, так и быть. Атаман Межаков знал одно: без царя Руси не быть, а не быть Руси, не устоять и казакам.

Собрался Земский Собор. Шумели партии, выставляя своих кандидатов, и больше всех волновались люди князя Пожарского, называли его «спасителем отечества» и просили на Московский престол. По-иному мыслил атаман Межаков. Крепки были в его голове первые впечатления прихода к Москве. Помнил хорошо Василия Шуйского и чем приветствовал он казаков. Искали казаки того, кто стал бы выше партии, кто не искал бы ни у кого.

Первый за Михаила Федоровича подал голос никому неизвестный Галицкий дворянин.

Зашумела партия князя Пожарского. Раздались недовольные голоса:

— Кто принес?

— Откуда?

Сошел со своего места атаман Межаков, смело подошел к Пожарскому и подал записку.

С мнением Межакова Пожарскому приходилось считаться. За Межаковым стояла сила — его казаки, готовые драться за то, что он постановит. Дружина Пожарского за Пожарского драться не стала бы, и это Пожарский знал.

— Какое это писание ты подал, атаман? — спросил донского казака Пожарский

— О природном царе Михаиле Федоровиче, — отвечал атаман.

«Прочетше писание атаманское, бысть у всех согласен и единомыслен совет», — писал по этому поводу летописец


[СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]