II. Экспедиція генерала Иванова.


[ — Мартовcкіе дни 1917 годаГЛАВА ТРЕТЬЯ. ВТОРОЕ МАРТА]
[ПРЕДЫДУЩАЯ СТРАНИЦА.] [СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]

Перваго марта министр ин. д. стараго правительства сообщил союзным послам англійскому, французскому и итальянскому, что «революція — совершившейся факт» — и что «у правительства нѣт войск для ея подавленія». Сообщеніе Покровскаго зарегистрировано было в спеціальной телеграммѣ, отправленной Бьюкененом в Лондон. Оно подводило итог событіям и Петербургѣ. Событія во внѣ еще были не ясны, но в ночь с 1-го на 2-ое обстановка вырисовалась болѣе отчетливо и с этой стороны. Мы знаем, что Рузскій в первой же своей бесѣдѣ с Родзянко передал послѣднему, что отдано распоряженіе о пріостановкѣ движенія эшелонов, назначенных в распоряженіе ген. Иванова, которому были даны диктаторскія полномочія. Отпадали, таким образом, опасенія правительственнаго разгрома петербургскаго «мятежа» при содѣйствіи двинутых с фронта войск, настроенія которых ‘были неизвѣстны. Это должно было, с своей стороны, содѣйствовать успокоенію в столицѣ — особенно в рабочих кварталах и в солдатских казармах.

Многіе из отвѣтственных дѣятелей революціи впослѣдствіи склонны были утверждать, что никакой реальной опасности продвиженіе эшелонов ген. Иванова не представляло и большого впечатлѣнія в Петербургѣ не произвело. Прежде всего это засвидѣтельствовал в показаніях перед Чр. Сл. Ком. Гучков. То же повторяли его помощники (напр., Половцов). Впечатлѣніе кн. Мансырева — явно преувеличенное в воспоминаніях — было иное. Он говорит даже о «паническом ужасѣ», охватившем Думскій комитет и руководящіе политическіе круги. По словам Керенскаго, нервничавшей и возбужденной была лишь толпа, затоплявшая зданіе Таврическаго Дворца. В дѣйствительности, со стороны Ивановскаго отряда никакой опасности не могло быть (rien à craindre). Ея не было, конечно, потому что ни одну воинскую часть нельзя было направить против возставшаго народа. Мемуарист, не слишком считающійся с необходимостью изложеніе фактов вставлять в рамки хронологической точности, во второй своей книгѣ, больше уже претендующей на историческое повѣствованіе, патетично описывает иностранному читателю трагическое положеніе вечером 1-го марта прибывшаго в Псков Царя. Единственную новость, которую могли ему сообщить явившіеся генералы — Рузскій и нач. шт. Данилов, — заключалась в том, что части, посланныя с фронта на поддержку «диктатора» Иванова, одна за другой присоединились к революціи. У Императора, таким образом, не оставалось выхода,— заключает Керенскій. Единственный факт, зарегистрированный лѣтописью событій, произошел в Лугѣ через нѣсколько часов послѣ прибытія Николая II в Псков и имѣл лишь подобіе того, о чем в ночном разговорѣ с Рузским передавал в невѣрном освѣщеніи весьма неточно информированный Родзянко. На этом эпизодѣ надо остановиться, ибо он послужил канвой при созданіи легенды, крѣпко укоренившейся в сознаніи современников.

О том, как произошло назначеніе Иванова будет сказано в главѣ, посвященной позиціи и намѣреніям монарха. Для ясности прослѣдим судьбу Ивановской миссіи с момента, как «диктатор» выѣхал в 11 час. утра 28-го из Могилева во главѣ эшелона Георгіевскаго батальона по направленно к Царскому Селу по прямой линіи через Витебск и ст. Дно [103]. Иванов предполагал, прибыв в Царское, остановиться «на вокзалѣ для выясненія обстановки» и выжидать назначенныя в его распоряженіе войска с фронта, причем войска посылаемыя с Западнаго фронта должны были сосредоточиться в Царском, а частям с Сѣвернаго фронта мѣстом высадки была назначена ст. Александровская вблизи Ц. Села. Всего Иванов разсчитывал имѣть 13 батальонов, 16 эскадронов и 4 батареи — для расквартированія такого количества он просил Царскосельскаго коменданта приготовить помѣщеніе; дополнительно предполагалась отправка нѣкоторых гвардейских частей и с Юго-Западнаго фронта. Войска были взяты с разных фронтов, с цѣлью не ослаблять боевой силы дѣйствующих армій. Предполагалось, что первые эшелоны, из разсчета 18 часов в пути, могут прибыть в Петербург «не ранѣе разсвѣта 1 марта».

В 9 час. вечера 1 марта Иванов с небольшим опозданіем, без каких-либо осложненій, прибыл в Царское Село, имѣя в своем распоряженіи, по исчисленію придворнаго исторіографа ген. Дубенскаго, около 800 человѣк. Сообщеніе о том, что в Вырицах (в нѣскольких перегонах от Царскаго — 30 с небольшим верст) поѣзд был задержан желѣзнодорожным начальством, и Иванов требовал пропуска, угрожая примѣнить силу, надо отнести к числу позднѣйших наслоеній в воспоминаніях инж. Ломоносова [104]. Также «спокойно», по выраженію тогдашней телеграммы ген. Лукомскаго, проходили и эшелоны с фронта, К моменту, когда Иванов прибыл в Царское, а Николай II в Псков, по офиціальным данным, положеніе эшелонов было таково. Головной эшелон— 67 Тарутинскій полк дошел до мѣста назначенія — ст. Александровская; второй эшелон — 68 Бородинскій полк — достиг Луги; остальные находились в пути между Лугой и Псковом, Псковом и Двинском. Первыя войска, двигавшіяся с Западнаго фронта, прошли Полоцк. Задержка с продвиженіем вызвана была не «саботажем», а подготовкой ожидавшагося продвиженія императорскаго поѣзда.

С Бородинским полком и произошел тот самый лужскій эпизод, о котором упоминалось. Перваго в Лугѣ произошло возстаніе гарнизона, с бытовой стороны довольно ярко описанное кап. Вороновичем. Для февральских дней здѣсь можно почерпнуть много характерных черт, но остановимся только на интересующем нас сейчас эпизодѣ, как его излагает главное дѣйствующее лицо. Около 2 час. ночи в Лугѣ получено было телеграфное сообщеніе о приближеніи эшелона с бородинцами. В согласіи с установившейся для воспоминаній «лѣваго» сектора традиціей, Вороновіч пишет: «хотя прибывающій по частям эшелон ген. Иванова и не мог оказать никакого вліянія на событія, тѣм не менѣе Петроград распорядился, во избѣжаніе могущаго произойти безцѣльнаго кровопролитія, обязательно задержать и обезоружить бородинцев». (Из разсказа самого Вороновича довольно очевидно, что никаких «распоряженій» из Петербурга не могло быть получено). «Военный комитет, — продолжает Воронович, не знал, что ему предпринять: в эшелонѣ было до 2.000 человѣк и 8 пулеметов, в лужском же гарнизонѣ было не болѣе 1.500 вооруженных солдат, причем по тревогѣ можно было собрать самое большее 300-400. В запасном арт. дивизіонѣ всѣ пушки были учебныя, и ни одна из них для стрѣльбы не годилась, а во 2-ой особой арт. бригадѣ пушек совсѣм не было. Поставленное на платформѣ учебное орудіе являлось бутафорским, к пулеметам не было лент». Поэтому для разоруженія «бородинцев» рѣшено было прибѣгнуть к слѣдующей «уловкѣ». «Как только эшелон подойдет к вокзалу, три офицера (пор. Гуковскій, Коночадов (прап.) и я) выѣдут ему навстречу и начальническим тоном прикажут солдатам не выходить из вагонов, так как поѣзд сейчас же отправится дальше. Затѣм члены военнаго комитета войдут в офицерскій вагон, приставят к нему часовых и предложат командиру полка от имени Комитета Г. Д. немедленно сдать оружіе, пригрозив в случаѣ отказа открыть по эшелону артиллерійскій огонь». В качествѣ артиллеріи должно было фигурировать бутафорское орудіе. Командиру полка было рѣшено указать, что весь 20 тыс. гарнизон Луги примкнул к Петербургу, и всякое сопротивленіе является безцѣльным…»Все произошло так, как мы предполагали. Бородинцы мирно спали в теплушках, и никто из солдат не попытался вылѣзть из поѣзда»… Командир, полк. Сѣдачев, подчинился «силѣ». Солдаты отнеслись очень спокойно к требованію выдать винтовки, и сами стали сносить их на платформу. Одновременно вагон с пулеметами и ручными гранатами был отцѣплен и отвезен на запасный путь… Между тѣм стало разсвѣтать. Бородинцы с недоумѣніем посматривали на совершенно пустую платформу… Офицеры стали нервничать… Нужно было, как можно скорѣе, отправить бородинцев в Псков [105]… С трудом удалось уговорить командира оставить в Лугѣ нѣскольких офицеров и солдат для сопровожденія возвращаемаго оружія, а остальных немедленно направить в Псков. Послѣ отхода эшелона, в Петербург была послана »краткая телеграмма с извѣщеніем о том, что бородинцы нами разоружены». Краткая телеграмма, очевидно, и превратила разоруженіе в «бунт» в мемуарной литературѣ, поддержанной и Шульгиным. Разсказ Вороновича вполнѣ подтверждается сохранившейся лентой разговора 2-го представителя Ставки со штабом Сѣвернаго фронта о том, как «68-й полк частично присоединился к лужскому гарнизону». Представитель Ставки, полк. Бармин, выслушав информацію, вполнѣ резонно замѣтил: «значит, никто не переходил на их сторону». Конечно, остается в высшей степени показательной для момента обстановка, в которой произошло разоруженіе Бородинскаго полка, — это как бы жизненная иллюстрація к словам в дневникѣ ген. Болдырева 28-го по поводу экспедиціи ген. Иванова: «Так не хотѣлось бы вовлекать во все это армію. За что еще хотят бороться — за призрак. Вѣдь кругом тайное и явное сочувствіе». Эту дѣйствительность революціонное чувствованіе и тогда уже стремилось разцвѣтить. До каких предѣлов может доходить подобная тенденція, показывает текст Шляпникова. Вот характерный из него строки (сравним с безхитростным разсказом Вороновича): «Стоявшій в Лугѣ гарнизон по своей революціонной иниціативѣ задерживал всѣ двигающіяся на столицу войска, разоружая их или поворачивая обратно. Двадцать тысяч штыков и сабель были наготовѣ и преграждали контр-революціи путь на Петербург. Двадцать батарей различнаго калибра были готовы первому сигналу смѣсти с лица земли любую часть осмѣливагощугося сопротивляться революціонной волѣ солдат лужскаго гарнизона. Добравшіеся другими путями просто перешли на сторону петроградских рабочих и солдат». Но и этого «просто» не было: головные эшелоны (Тарутинскій полк), дошедшіе до назначенія на ст. Александровская, сохраняли свою «лойяльность» до послѣдняго момента и распоряженіем военной власти были возвращены на фронт, в Двинск, окружным путем, дабы избѣжать возможнаго «конфликта» с лужским гарнизоном [106].

Что же касается эшелона с георгіевскими кавалерами, прибывшими в Царское под непосредственным водительством Иванова, то при описаніи перипетій, с ним бывших, повидимому. наиболѣе правильным было бы слѣдовать за показаніями в Чр. Сл. Ком. самого «диктатора». Его простое, безыскуственное повѣствованіе (правда, стенограмма довольно невразумительна) не вступает, по крайней мѣрѣ, в непримиримую коллизію с фактами, как это происходит с другими версіями. Прибыв в Царское Село, Иванов побывал во дворцѣ [107], выяснил, что царская семья под надежной охраной, и в это время получил сообщеніе, что к вокзалу идет с пулеметами и тяжелой батареей батальон перваго гвардейскаго своднаго полка…»Что же бой разводить?»…»Я очень хорошо понимал, что если пойдет толпа, то тысячи уложишь».— Оставаться в Царском не было цѣли, хотя выходило, «как-будто удираю». Иванов рѣшил с одобренія «всѣх окружающих» вывести батальон на ст. Вырицу в цѣлях избѣжать возможных столкновеній… В революціонной литературѣ отход Иванова и представляется в видѣ «бѣгства» диктатора из Царскаго Села, вслѣдствіе ненадежности Георгіевскаго батальона. Основано это заключеніе отчасти на данных, приведенных в сводной работѣ Блока и цитируемых во всѣх послѣдующих работах. Батальон объявил себя «нейтральным», имѣющим цѣлью «охрану личности Царя», а командир георгіевцев, ген. Пожарскій, заявил, что его солдаты стрѣлять не будут. Что таково могло быть приблизительно основное настроеніе георгіевцев, пожалуй, сомнѣваться не приходится, — сам Иванов показывал, что безоговорочно на войска нельзя было разсчитывать. Но всетаки, свѣдѣнія, почерпнутыя Блоком из позднѣйших показаній солдат и офицеров Георгіевскаго батальона, проходили через призму слѣдовательскаго допроса послѣ завершенія революціи и совершенно естественно окрашивали событія в соотвѣтствіи моменту — этого не слѣдует забывать. Такую же цѣнность имѣет опрос георгіевских кавалеров, произведенный при первом посѣщеніи Ставки Керенским в серединѣ мѣсяца. Солдаты ему дружно отвѣчали, что они не знали, зачѣм их везут и, когда узнали, отказались быть усмирителями («Рус. Вѣд.»). Равным образом, конечно, нельзя признать версію, которую Иванов пытался пустить в оборот, послѣ своего ареста, в личном письмѣ к военному министру Гучкову 9 апрѣля: «Раздутая газетами моя поѣздка, случайно совпавшая с поѣздкой Георгіевскаго батальона в район Петрограда, являлась и для меня, и для батальона слѣдованіем к мѣсту новаго назначенія и отнюдь не преслѣдовала каких-либо карательных цѣлей» [108]. В показаніях перед Чр. Сл. Ком. Иванов пытался лишь обосновать свое рѣшеніе, принятое будто бы еще в Псковѣ и одобренное Царем, не вводить войска в Петербург для того, чтобы избѣжать «междоусобицы и кровопролитія»: «Если войска вѣрны, то можно (я буду прямо говорить) десятки тысяч уложить… Я буду так поступать, а в это время Государь объявит об отвѣтственном министерствѣ»… «Затѣм, если войска невѣрны, то (извините за выраженіе) лѣзть будет глупо».

Если бы рѣшеніе, о котором говорил Иванов, и не было заранѣе принято, обстановка, с которой встрѣтился «диктатор», должна была побудить его занять выжидательную позицію, — его маленькій отряд сам по себѣ до подхода воинских частей с фронта, понятно, не мог прибѣгнуть к рѣшительным мѣрам. Когда в Петербургѣ узнали о продвиженіи ивановских эшелонов, отсюда к нему выѣхали в тот же вечер 1-го «по уполномочію от управленія ген. штаба» полк. Доманевскій и подп. Тилле, и «диктатор» был освѣдомлен о столичных событіях. Остается неясным, была ли организована эта поѣздка по иниціативѣ или с согласія Думскаго комитета, но явно цѣли ея были направлены к тому, чтобы удержать Иванова от каких-либо активных дѣйствій. Мнѣ лично Гучков говорил, что он, в порядкѣ одиночном, ходил к ген. Занкевичу в штаб, спрашивал, что тот будет дѣлать? Занкевич отвѣтил, что будет ждать Иванова. Очевидно, соотвѣтствующее воздѣйствіе было оказано [109]. В письменном докладѣ, представленном Иванову и напечатанном в воспоминаніях коменданта Таврическаго Дворца полк. Перетца (что подтверждает участіе в дѣлѣ посылки по крайней мѣрѣ представителей военной комиссіи, находившихся уже в контактѣ со старым штабом [110], Доманевскій указывал Иванову, что «вооруженная борьба с возставшими только осложнит и ухудшит положеніе» и что легче возстановить порядок соглашеніем с Временным Правительством: Доманевскій говорил, что среди «самих возставших обозначалось два совершенно опредѣленных теченія: одни примкнули к думскому выборному Временному Правительству, другіе поддерживали Совѣт Р. Д. Первые оставались вѣрными монархическому принципу, желая лишь нѣкоторых реформ, стремились к скорѣйшей ликвидаціи безпорядков с тѣм, чтобы продолжать войну, вторые искали крайних результатов и конца войны»…

В ночь с 1-го на 2-ое, еще до отъѣзда из Царскаго (в 1 ч. 15 мин.), Иванову была доставлена телеграмма Алексѣева, посланная ему в догонку 28-го. «Частныя свѣдѣнія говорят, — телеграфировал нач. верх. штаба, — что 28 февраля в Петроградѣ наступило полное спокойствіе… Войска, примкнувшія к Временному Правительству в полном составѣ, приводятся в порядкѣ. Временное Правительство под предсѣдательством Родзянко, засѣдая в Государственной Думѣ, пригласило командиров воинских частей для полученія, приказаній по поддержанію порядка. Воззваніе к населенію, выпущенное Временным Правительством, говорит о незыблемости монархическаго начала [111] в Россіи, о необходимости новых основаній для выбора и назначенія правительства. Жду с нетерпѣніем пріѣзда Его Вел., чтобы представить ему все изложенное и просьбу принять это пожеланіе народа. Если эти свѣдѣнія вѣрны, то измѣняются способы ваших дѣйствій. Переговоры приведут к умиротворенно, чтобы избѣжать позорной междоусобицы, столь желанной нашему врагу… Воззваніе новаго министра путей сообщенія Бубликова к желѣзнодорожникам мною получено кружным путем, зовет к усиленной работѣ всѣх, дабы наладить разстроенный транспорт. Доложил все это Е. В. и убѣжден, что дѣло можно привести мирно к хорошему концу, который укрѣпит Россію»… Наконец, Иванов получил посланную Царем телеграмму под вліяніем разговора Рузским и настойчивых телеграфных указаній Алексѣева на то, что работой с думскими дѣятелями можно остановить «всеобщій развал»… Телеграмма была помѣчена временем 0.20 мин. второго и гласила: «Надѣюсь, прибыли благополучно. Прошу до моего пріѣзда и доклада мнѣ никаких мѣр не предпринимать».

Итак рѣшеніе Иванова вывести свой отряд на ст. Вырицу, гдѣ стоять до тѣх пор, пока выяснится обстановка в Петербургѣ, логически вытекало из совокупности всѣх обстоятельств и распоряженій, им полученных. Возможно, что в мотивах продвиженія на «Вырицу» сыграла свою роль и возникшая под вліяніем разговора с Ал. Фед. мысль о необходимости, быть может, итти не на Петербург, а двигаться на выручку Царя. «Когда я уѣзжал, в Царском Селѣ была мертвая тишина, — показывал Иванов в Чр. Сл. Ком. — Среди желѣзнодорожников были, по видимому, попытки слабаго саботажа. — произошли какія-то «затрудненія» с «переводом стрѣлок». «Я потребовал начальника станціи», — показывал Иванов: «через нѣсколько минут говорят, все в порядкѣ… Уже в Вырицѣ мнѣ доложили, что через 15 минут послѣ нашего ухода вся толпа ввалилась на вокзал»… Картина происшедшаго Керенским во французском изданіи представлена так: отряд ген. Иванова, на разсвѣтѣ появившійся в Царском, разсѣялся с первыми солнечными лучами революціи, а самому генералу удалось скрыться (s’echapper).

Дальнѣйшая повѣсть о том, что дѣлал «диктатор», представлена потомству в двух совершенно противоположных варіантах: один из них принадлежит Ломоносову, другой изложен в офиціальных показаніях Иванова. Совѣтская информація почти безоговорочно пошла по стезѣ, намѣченной мемуаристом, которому в силу занимаемаго в желѣзнодорожном мірѣ положенія пришлось играть в событіях этих дней весьма дѣйственную роль. Между тѣм повѣствованіе не вызывает никакого довѣрія — не всегда только можно опредѣлить, что в нем является результатом недостаточной освѣдомлённости, легкаго воспріятія не провѣренных свѣдѣній и слухов, которые со всѣх сторон от желѣзнодорожных агентов и добровольцев стекались в центр, и что сознательно или безсознательно привнесено им во славу своего героизма и героизма желѣзнодорожников, спасших активной иниціативой и жертвенностью революцію. Яркую, но злую характеристику этого бойкаго «эквилибриста», задѣлавшагося «стопроцентным коммунистом» послѣ октябрьскаго переворота и прославившагося в совѣтских кругах своим «лукулловским образом жизни», дал Саломон в книгѣ «Среди красных вождей». Фигура Ломоносова такова, что мемуарныя страницы, вышедшія из-под его пера, отнюдь не вызывают к себѣ довѣрія. В изображеніи Ломоносова Иванов в теченіе всего 2 марта дѣлал энергичныя, но тщетныя попытки со своими эшелонами прорваться к Петербургу через возведенные перед ним заградительные революціонные шлагбаумы. Уже в 4 часа утра 2-го в Петербургѣ была получена записка, что ген. Иванов «арестовал начальника станціи Вырица, гдѣ он ночевал, и во главѣ георгіевских кавалеров и двух других эшелонов отправился по направленно к Царскому Селу». (Итак в 8 часа ночи Иванов выѣхал из Царскаго и через час уже постарался туда вернуться — по офиціальным данным Иванов прибыл в Вырицу в 4 часа утра и в 5 сообщил Алексѣеву, что ночует в Вырицѣ). Но Иванова отбросили от Царскаго усиліями желѣзнодорожников, начиная от ст. Семрино до Царскаго были сняты крестовики со стрѣлок. Из Семрина Иванов бросается по передаточной вѣткѣ на ст. Владимірская для того, чтобы прорваться в Гатчину. Там нѣсколько эшелонов правительственных войск и двадцать тысяч «лойяльнаго» гарнизона. А главное, из Пскова поѣзд за поѣздом напирают новыя войска! И здѣсь навстрѣчу Иванову спускают балласт поѣздов и снимают крестовики… Но что стоит Иванову 20 верст пройти походным порядком «Если бы ген. Иванов прорвался к Гатчинѣ, исход мартовской революціи мог быть иной», — мемуаристу мерещилась уже «царская висѣлица»… Иванов требует назначенія на Петроград и входит в непосредственные переговоры с Ломоносовым, который в почтительной формѣ предупреждает генерала, что для встрѣчи его поѣзда на 6-й верстѣ от Петербурга сосредоточены «4 батареи артиллеріи и тысяч двадцать пѣхоты» и рекомендует переговорить с Думой [112]. Тогда Иванов снова устремляется в Царское—»арестовывает служащих и грозит разстрѣлом». Неудача. Опять Гатчина. Потом Вырица, куда Иванов направляется за «подкрѣпленіем». Так мечется «диктатор», а сзади снимают «всѣ крестовики»… Героическими дѣйствіями желѣзнодорожников Иванов отрѣзан. Ни один шаг диктатора «не ускользнул» от бдительнаго ока революціонеров. Телеграфисты Виндавской дороги оказались на высотѣ положенія и стучали свои записки в центр даже тогда, когда «за стѣной ген. Иванов разстрѣливал их товарищей». Бубликов послал в Вырицу телеграмму: «Мнѣ стало извѣстно, что вы арестовываете и терроризируете служащих желѣзных дорог, находящихся в моем вѣдѣніи. По порученію Временнаго Комитета Государственной Думы предупреждаю вас, что вы навлечете на себя этим тяжелую отвѣтственность. Совѣтую вам не двигаться из Вырицы, ибо по имѣющимся у меня свѣдѣніям народными войсками ваш полк будет обстрѣлен артиллерійским огнем». Но генерал не склонен послѣдовать совѣтам правительственнаго комиссара и настойчиво ищет путь к Петербургу. Ломоносов перехватывает «очень важныя» шифрованныя телеграммы, которыя Иванов направлял в столицу: «Мама больна. Папѣ лучше. Скажите ей» и «Пришлите вторую корзинку булок». Телеграммы переданы министру юстиціи. Время идет. Наступила ночь. Опять новость об Ивановѣ: он еще раз требует именем императора пропустить его «со всѣми эшелонами в Петербург». «По повелѣнію какого имератора, генерал?» — может спросить теперь ядовито Ломоносов: «Николай II отрекся от престола»… «Разговор прервался. Через нѣсколько минут послѣдовала просьба пропустить поѣзд обратно в Ставку. Задержать я не имѣл физической возможности», — прибавляет Ломоносов. «Южнѣе распоряжается кто-то другой»… Ломоносов приказывает из обоих тендеров выпустить воду, — «так генерал, отъѣхав семь верст, и просидѣл всю ночь с паровозами без воды»…

Как всетаки могла родиться такая фантастическая эпопея под пером мемуариста, правда, очень склоннаго к безотвѣтственным беллетристическим пріемам изложенія? Сопоставляя показанія Иванова с имѣющимися документами, можно довольно отчетливо представить себѣ, что было в дѣйствительности. В показаніях Гучкова, данных той же Чр. Сл. Ком., было упомянуто, что послѣ выѣзда из Петербурга им была дана уже в дорогѣ телеграмма Иванову. Он говорил, что желал встрѣтить Иванова на пути и «уговорить не предпринимать никаких попыток к приводу войск в Петроград». Вот текст подлинной телеграммы: «Ѣду в Псков. Примите всѣ мѣры повидать меня либо в Псковѣ, либо на обратном пути из Пскова в Петроград. Распоряженіе дано о пропускѣ вас в этом направленіи«. «Дорогой, — пояснял Гучков, — пришлось нѣсколько раз обмѣняться телеграммами» [113]. И мы имѣем в дѣлах Чр. Сл. Ком. отвѣтную телеграмму Иванова и вторую телеграмму Гучкова, «Рад буду повидать вас, — телеграфировал Иванов мы на ст. Вырица. Если то для вас возможно, телеграфируйте о времени пріѣзда». «На обратном пути из Пскова, — отвѣчал Гучков, — постараюсь быть в Вырицѣ. Желательнѣе встрѣтить вас Гатчинѣ варшавской ». Вспомним, что думскіе делегаты выѣхали из Петербурга в 2 ч. 47 м. дня. Слѣдовательно, не раньше этого времени могли имѣть мѣсто сношенія между Гучковым и Ивановым.

Обратимся теперь к показаніям Иванова. Он говорит, что, дѣйствительно, имѣл намѣреніе проѣхать утром 2-го в Царское Село для того, чтобы переговорить с командирами запасных батальонов («они могли освѣтить дѣло»), но «старшій из командиров стрѣлковых полков» по телефону «как-то неопредѣленно отвѣтил, что мой пріѣзд не желателен, что это вызовет взрыв». Тогда Иванов намѣревался »на автомобилѣ» (т. е., очевидно, один) проѣхать на ст. Александровскую и повидать Тарутинскій полк. В это время Иванов получил телеграмму от Гучкова. Совершенно очевидно, что тогда он рѣшил перевести, в соотвѣтствіи с предложеніем Гучкова, свой «батальон» в Гатчину по дополнительной вѣткѣ через ст. Владимірскую. Приблизительно в это же время (нѣсколько раньше — около 3 часов) Иванов должен был получить телеграмму нач. воен. сообщ. в Ставкѣ ген. Тихменева, передававшую копію «высочайшаго» распоряженія вернуть войска, «направляющіяся (на) станцію Александровскую обратно (в) Двинскій район». «Соизволеніе» это получено было Рузским в первом часу ночи, т. е. за три часа до разговора его с Родзянко, и распространялось на всѣ войска, двинутая с фронта, как это устанавливает циркулярная телеграмма ген. Лукомскаго, переданная на фронт в промежуток между 2 и 3 часами ночи 2-го марта. «Вслѣдствіе невозможности продвигать эшелоны войск, направляемых к Петрограду, далѣе Луги и разрѣшенія Государя Императора вcтупить главкосѣву в сношенія с Гос. Думой и высочайшаго соизволенія вернуть войска обратно в Двинскій район из числа направленных с Сѣвернаго фронта, наштоверх, — телеграфировал Лукомскій, — просит срочно распорядиться, тѣ части, кои еще не отправлены, не грузить, а тѣ, кои находятся в пути, задержать на больших станціях. Относительно дальнѣйшаго направленія или возвращенія перевозимых частей послѣдует дополнительное указаніе». Сравним с этим офиціальным сообщеніем повѣствованіе Ломоносова о том, как 2-го днем с юга подходили «новые и новые эшелоны», и как Бубликов получал из Ставки на свои запросы «уклончивые отвѣты»!

Попытка Иванова проѣхать на ст. Владимирскую и вызвала примѣненіе железнодорожниками мѣр саботажа. «Проѣхав верст 12, показывал Иванов, — я прилег отдохнуть… просыпаюсь, стоим. Час стоим, два стоим, три». Это было на ст. Сусанино. Оказывается, поставили в тупик, согласно распоряженію: «никуда не пускать». Здѣсь Иванов получает приведенную выше телеграмму Бубликова («очень сильную» — по его выраженію) о том, что он терроризирует желѣзнодорожных служащих, — «а с его же разрѣшенія ѣхал». Никакого террора Иванов не примѣнял, — сообщеніе о «разстрѣлѣ телеграфистов» сплошная чушь, порожденная взбудораженным настроеніем освѣдомителей. Иванов имѣл полное право написать Гучкову 9 апрѣля, что его «войска не имѣли никаких столкновеній» [114]. Был ли правительственный комиссар плохо вообще освѣдомлен, недовѣрчиво ли относился к миролюбивой тактикѣ «диктатора», находился ли под вліяніем революціоннаго пыла своего окруженія, но он старался воспрепятствовать проѣзду ивановскаго эшелона в Гатчину. За первой телеграммой послѣдовала другая, но уже «очень любезная», по мнѣнію Иванова: «Ваше настойчивое желаніе ѣхать дальше ставит непреодолимое препятствіе для выполннія желанія Е. В. немедленно слѣдовать (в) Царское Село. .Убѣдительно прошу остаться (в) Сусанино или вернуться (в) Вырицу». «Я ушел на Вырицу и тут рѣшил послать сообщеніе ген. Алексѣеву шифрованной телеграммой», — заключал Иванов. В то время эта послѣдняя телеграмма не была расшифрована «полностью» и давала повод для совершенно произвольных заключеній. В документах Ставки мы имѣем ее в расшифрованном видѣ. Иванов телеграфировал Алексѣеву в 1 ч. 30 м. на 3-ье марта: «До сих пор не имѣю никаких свѣдѣній о движеніи частей, назначенных в мое распоряженіе. Имѣю негласныя свѣдѣнія о пріостановкѣ движенія моего поѣзда. Прошу принятія экстренных мѣр для возстановленія порядка среди желѣзнодорожной администраціи, которая несомнѣнно получает директивы Временнаго Правительства». Редакція этой телеграммы стоит в нѣкотором противорѣчіи с помѣткой в Ставкѣ. что сообщеніе Тихменева о пріостановкѣ движенія эшелонов было вручено Иванову. Большого значенія отмѣченное противорѣчіе не имѣет, болѣе существенно то, что телеграмма, составленная на исходѣ 2-го марта, рѣшительно опровергает версію, развитую в воспоминаніях Ломоносова и усвоенную многими из послѣдующих исторических повѣствователей.

Были ли еще какія-нибудь шифрованный телеграммы, направленная Ивановым в какой-то таинственный петербургскій адрес? В архивѣ, гдѣ хранится «переписка, связанная с переходом к новому строю», повидимому, имѣется только «полностью не расшифрованная» телеграмма Алексѣеву; эта шифрованная переписка не нашла никаких откликов в Чр. Сл. Ком. — ни при допросѣ Иванова, ни в обзорѣ, сдѣланном Блоком. Но зато упоминаніе об этой шифрованной перепискѣ и даже текст телеграммы, близкой по содержанію к редакціи, которую дает Ломоносов («Выѣзжаю в Вырицу. Оставляю корзинку, булки и хлѣб»), можно найти в газетах того времени (напр., я «Русской Волѣ» 10 марта). Есть и упоминаніе об «извѣстном реакціонерѣ» кн. Святополк-Мирском и нѣкой обывательницѣ, проживавшей в домѣ № 71 на Невском пр., в адрес которых были будто бы направлены ивановская телеграммы. Не эти ли газетныя сплетни, никѣм не провѣренныя и, вѣроятно, совершенно вымышленный, нашли себѣ отклик в воспоминаніях Ломоносова? В своих записях он упоминает, что на другой день послѣ расшифрованія депеш Бубликов ему сказал, со слов министра юстиціи, что этот Святополк-Мирскій служил «повидимому», посредником между Ивановым и Ал. Фед.(?)….

Эпопею с приключеніями «диктатора» можно считать законченной. Он телеграфировал Гучкову, что не может пріѣхать и ждал послѣдняго в Вырицѣ. Утром третьяго Иванов получил телеграмму от Родзянко с сообщеніем о назначеніи на его мѣсто главнокомандующим петербургскаго военнаго округа ген. Корнилова и о предписаніи ему вернуться в Могилев. Иванов запросил Алексѣева и. получив подтвержденіе, выѣхал в тот же день со своим «батальоном» в Могилев. На ст. Оредж, как, его предупредили, ему готовится «бенефис» и будет предъявлено требованіе, чтобы «батальон присоединился» к революціи. Но все «велось к демонстраціи рабочих — «человѣк сто в одной кучкѣ». В Ставкѣ Иванов простился с батальоном и пожелал ему «служить хорошо при новом правительствѣ».

Перипетіи, связанныя с «экспедиціей ген. Иванова», породили и другую легенду, — діаметрально противоположную той, которая наиболѣе полно изложена в воспоминаніях Ломоносова. Родилась она в тот же день, что и первая, и в той же средѣ. И по своеобразному стеченію обстоятельств ее поддержали в мемуарной литературѣ такіе антиподы, как лѣвый соц.-рев. Мстиславскій и в. кн. Николай Мих. Каждый из них придал легендѣ свою формулировку. Для титулованнаго историка — в записи, быть может, нѣсколько туманной, в дневникѣ от 27 апрѣля 17 г. — карательная экспедиція Иванова только «водевиль». Иванов позднѣе понял, что «вся эта инсценировка была созданіем рук Гучкова…. и Алексѣева, чтобы усыпить возможное безпокойство Императора и чтобы отдать себѣ отчет в истинном настроеніи войск Царскосельскаго гарнизона. Не слѣдует забывать, что все положеніе могло быть перевернуто сверху донизу, если бы Дума и большинство войск, сосредоточенных в Петроградѣ. не подчинились бы требованіям улицы, и что Гучков и Милюков на совѣщаніи с новыми министрами… у в. кн. Михаила голосовали за конституціонную монархію против всѣх своих коллег, высказывавшихся за демократическую республику. Двойная игра этих двух министров не может никого болѣе обмануть«. Если великокняжескую версію перевести на «революціонный» язык, то она в основном совпадет с тѣм, что утверждает, в качествѣ мемуариста, состоявшій членом военной комиссіи Мстиславскій — и эту версію готова подхватить вся большевицкая исторіографія. Разсказывая о том, как между «карателем» Ивановым и «возставшим городом» оказалась «непосредственная, можно сказать, офиціальная связь» в лицѣ командированных Временным Комитетом офицеров ген. штаба, Мстиславскій заключал: «здѣшніе «возстановители порядка» отнюдь не противопоставляли себя «возстановителям», прибывающим с фронта». Мстиславскій легко нашел себѣ подражателей. В наиболѣе серьезной «совѣтской» работѣ, — в очеркѣ ген. Мартынова, — мы найдем такой вывод: «Временный Комитет Гос. Думы видѣл в Ивановѣ не столько врага, сколько союзника, к помощи котораго в крайности можно прибѣгнуть для того, чтобы подавить безпорядки и остановить дальнѣйшій код революціи». У Троцкаго значится: «вмѣсто того, чтобы арестовать «диктатора» Иванова, прибывшаго с фронта для усмиренія столицы, Энгельгардт отправляет в его распоряженіе реакціоннаго офицера в качестве нач. штаба». Молодых историков «школы Покровскаго» обозрѣніе «многих других фактов» также приводило к выводу, что «буржуазія и думскій комитет в эти дни не только не препятствовали Иванову, но, пожалуй, не прочь были опереться на него для борьбы с революціей». Обстоятельства, однако, складывались так, что у «буржуазіи не могло быть надежды на возможность возстановить порядок вооруженной рукой»… Это и «предопредѣлило» всю ея (дальнѣйшую) позицію в февральскіе дни.

Отмѣчая эту легенду, нѣт надобности ее в подробностях разсматривать и тѣм болѣе опровергать. И позиція Алексѣева, выраженная в телеграммѣ 28 февраля (в кн. Ник. Мих почему-то считает указанія Алексѣева «туманными»), и позиція думскаго Комитета, всемѣрно стремившагося избѣжать гражданской войны, достаточно ясно выступила уже на предшествующих страницах.


[СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]