Глава 6 Плотоядение


[ — О началe человeчеcкoй иcтоpииЧaсть тpетья Тpоглодитиды и cреда]
[ПРЕДЫДУЩАЯ СТРАНИЦА.] [СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]

I. Затуманивающее понятие «падаль»

Один из корней ложного постулата, отождествляющего троглодитид с людьми, я усматриваю в том, что им приписали охоту на крупных животных.

Если археологи находят в четвертичных залеганиях кости и обработанные камни, оставшиеся от ископаемых предков Homo sapiens, вместе с костями крупных животных, отсюда вытекает вывод вовсе не об охоте, а лишь о том, что они поедали мясо этих животных.

Если бы охота была основой жизни, скажем, археоантропов дошелльского, шелльского и ашёльского времени, она не могла не оставить каких-либо достаточно очевидных следов. Как показывают исследования, ничто серьёзно не говорит за охоту [335], но отбросить эту запутывающую дело гипотезу мешают предубеждения. Поэтому надо пригласить читателя вдуматься в некоторые слова.

Обидно ли, унизительно ли для наших предков «трупоядение»? Термин этот окажется не имеющим смысла, если вспомнить, что есть не труп вообще невозможно, разве что сосать из вен живую кровь или паразитировать на внутренних органах. Поедание нами мясной пищи является тоже своего рода трупоядением — поеданием мяса животных, убитых не нами, а где-то на бойне, может быть в другой части света, откуда «труп» везли в рефрижераторе. Не всё ли равно, кто и как прервал жизнь животного, тело которого поедается человеком (мы пока отвлекаемся от санитарно-гигиенической стороны).

Что касается запаха, вида, вкуса, то недозволительно вносить в палеонтологическое исследование критерии или мотивы не биологического плана. Однако ниже будет показано, что экология троглодитид вовсе и не требует обязательного представления об использовании значительно разложившегося, «испорченного» мяса крупных животных.

Зоология широко пользуется терминами «падальщики», «падаль». Есть немало воздушных и наземных плотоядных видов, специализированных на отыскании и поедании падали или практикующих это наряду с другими путями питания. Однако термин «падаль» в обиходном употреблении несёт смысловые оттенки то охотничье-этического, то санитарно-гигиенического, а то и просто бранного характера. Но нам надо с самого начала избавиться от этих туманных оценочных значений.

Если один охотник убил, но не нашёл дичь, а нашёл её другой через какое-то время, то скажут, что он нашёл падаль. Если же её нашёл через такой же промежуток времени тот охотник, который убил, скажут, что он нашёл свою добычу, но не падаль. Легко видеть, что эти оценки ничуть не касаются объективного состояния трупа. Если из стаи волков, преследующих добычу, один раньше других успел умертвить её, никто не скажет, что остальные ели падаль. Словом, когда известно, кто убил, слово падаль не употребляется, когда убийца или причина смерти неизвестны — употребляется. Люди вовсе не брезгуют мясом животного, павшего не от человеческой руки: дичь, добытая дрессированными соколами, беркутами, ястребами, как и затравленная собаками, охотничьими гепардами или другим живым оружием охоты, это охотничий трофей, добыча, а не падаль. Но если такой трофей, умерщвлённый другим хищником, найден в природе, его не принято брать в пищу.

В значительной степени такое отношение к убитому и найденному животному объясняется существующими с первобытных времён запретами, поверьями и т. д. Однако слово труп вызывает неосознанные ассоциации с разложением трупа или с трупным ядом. Живой организм многих плотоядных защищён от вредных химических агентов, от трупного яда противоядиями, и мы не можем исключить этого для троглодитид. То же относится к возможности безвредного переваривания продуктов разложения мяса. Но надо полагать, что наши далёкие предки не хуже других животных распознавали без всяких отвлечённостей и табу, что брать в рот, что нет. В подавляющей части случаев свежая падаль не содержала для них никакой угрозы.

Итак, стряхнув некритическое употребление слов, мы можем подойти вполне спокойно к рассмотрению вопроса о последовательных этапах эволюции плотоядения в истории семейства троглодитид.

Зоологи не всегда достаточно ясно разграничивают понятие «плотоядные» и «хищные» виды. Но «плотоядные» — это общее (родовое) понятие по отношению к частному — «хищные». Плотоядные — это питающиеся в основном мясной пищей (в отличие от питающихся в основном растениями — растительноядных, или фитофагов), независимо от того, как они эту мясную пищу добывают. Хищными следовало бы именовать тех из них, которые добывают её убийством. Чтобы усвоить разницу, надлежит вообразить себе ситуацию, когда в каком-то фаунистическом комплексе нет вообще ни одного хищного вида в указанном ограниченном смысле. Что же, животные перестанут умирать? Нет, они смертны, количество смертей в точности равно количеству рождений: всякая родившаяся особь умрёт. Непосредственные причины и обстоятельства смерти могут быть очень разными. Вся накопленная за жизнь биомасса (объём живого вещества) всех видов, составляющих этот фаунистический комплекс, конечно, не пропадёт, а будет кем-то потреблена. Ею воспользуются разные плотоядные живые существа, которые не являются хищниками в указанном смысле, т. е. убийцами: черви и насекомые, птицы и звери. Их всех, если угодно, можно называть трупоядными (некрофагами — «поедателями покойников»). Однако будем помнить, что сказанное о противопоставлении «трупоядных» — «хищникам» условно. Нетрупоядными, строго говоря, являются только паразиты. Но можно оставить термин «трупоядные», подразумевая под ним «плотоядные не хищники». А так как термин «хищные» в свою очередь имеет и расширительное значение в зоологической морфологической систематике, то для экологических целей лучше всего было бы говорить: «плотоядные — убийцы» и «плотоядные — не убийцы».

Первая группа плотоядных — убийцы — должна обладать совершенно особой морфологической, нервной, функциональной приспособленностью к своей роли, какая не требуется второй группе. Приспособление пищеварительной системы к потреблению мяса — это в филогении совсем не та же трансформация, что приспособление когтей и клыков, дистантной рецепции и моторики к преследованию и умерщвлению жертвы. Это две весьма различные биологические трансформации. Можно представить себе их появление у хищников-убийц в разном порядке, но невозможно вообразить одновременность двух столь различных преобразований. В самом деле, природа знает немало видов убийц, которые вовсе не плотоядны, т. е. не являются пожирателями своих жертв, — это убийцы, вооружённые смертоносными средствами ради самообороны, межвидовой конкуренции и т. д. Среди них в грандиозно долгом процессе адаптации и естественного отбора сложились и некоторые виды, у которых к этой функции убийства прибавилась совсем другая — поедание своих убитых жертв, т. е. развился биохимический и морфо-функциональный аппарат плотоядения. И наоборот, были трупоядные формы, давно адаптировавшиеся ко всем биохимическим и морфо-функциональным требованиям питания чужим мясом, у которых опять-таки в долгом процессе отбора сложилась ещё одна система — комплекс приспособлений к функции и образу жизни убийцы. Но чтобы обе столь различные и несхожие системы сложились сразу, одновременно — это было бы равносильно чуду.

В филогении всего отряда приматов до появления семейств троглодитид и гоминид элементы плотоядения слегка проглядывают тут и там — они не абсолютно чужды биологии этого отряда. Но всё же эти элементы лишь едва проступают, они не более чем слабый добавок к растительноядности. Впрочем, зубная система приматов позволяет относить их к всеядным. Единственным исключением является небольшой южно-африканский зверёк галаго из числа полуобезьян (лемуров) — настоящий хищник, соединяющий в себе и плотоядного, и убийцу по основному образу жизни и питания. Проследить его специфическую филогению трудно, но, во всяком случае, он представляет собою чрезвычайное отклонение от характеристики образа питания обезьян в целом. Обезьяны не прочь полакомиться и насекомыми, и ящерицами, и мелкими животными, овладение которыми не требует сложных охотничьих приёмов. Изучение экологии павианов засвидетельствовало, что наряду с основной растительной пищей ничтожную, но уловимую роль в их рационе составляет охота на зайцев, мартышек, детёнышей газелей; здесь, как видим, на поверхность выступают следы какого-то древнего комплекса, таящегося в генетическом фонде приматов, роднящего кое-что в павианах с упомянутым галаго: плотоядение — убийство, впрочем, при отсутствии специальных морфологических приспособлений для умерщвления мало-мальски крупных зверей. Отмечено, что павианы, по-видимому, избегают падали (впрочем, это может быть и следствием того, что она привлекает и опасных для них хищников) и не питаются остатками добычи крупных хищников, — может быть, из-за отсутствия средств обезопасить для себя территориальное соседство с последними [336]. Павианы, однако, как уже отмечалось, в родословном древе приматов стоят весьма далеко в стороне от троглодитид и гоминид. Что касается антропоидов, плотоядение у них выражено крайне слабыми признаками. Что всё же примечательно, так это опыты с повреждением некоторых участков на медиальной стороне и своде полушарий головного мозга шимпанзе. Это повреждение побуждает обезьяну жадно есть сырое мясо, неожиданно предпочитая его всем видам пищи [337]. Таким образом, плотоядение потенциально заложено в филогенетическом фонде приматов, в том числе высших.

Но при этом нет и малейших данных (и биологических возможностей) об умерщвлении крупных млекопитающих даже самыми сильными и большими антропоидами. Следует признать абсолютно противоречащей биологическим фактам реконструкцию в книге В. И. Громова [338] ископаемого антропоида дриопитека (вероятно, ближайшего предка прямоходящих высших приматов), душащего руками довольно крупное парнокопытное вроде антилопы. Это непростительный полёт фантазии.

Конечно, нельзя отрицать, что крупные антропоиды, каких мы сейчас знаем на Земле, обладают и очень большой силой в руках и пальцах, и довольно сильными челюстными мышцами, и крупными зубами, способными кусать, а может быть и наносить смертельные ранения. В состоянии нервного возбуждения и агрессии шимпанзе для человека — опасные животные, вероятно так же и для тех или иных других крупных млекопитающих. Однако всё же представляется вероятным, что эти боевые приспособления приобретены в сфере отношений внутри вида или с биологически близкими разновидностями и видами. Это — не приспособления к систематическому добыванию мясной пищи.

С. П. Толстову принадлежит, среди многих других его талантливых прозрений, замечательный афоризм: «Секрет антропогенеза заключается в превращении всеядной, преимущественно растительноядной обезьяны в хищника» [339].

Да, тут действительно «секрет». Ногти и зубы, скорость передвижения, неспособность к высокому прыжку — всё не благоприятствовало превращению этой обезьяны в «хищника», в убийцу. Её челюстной аппарат, зубы, пищеварительные средства, несмотря на всеядность, вовсе не были приспособлены и подготовлены к преимущественно мясной пище, в частности к поеданию мяса крупных млекопитающих (к раздиранию толстой шкуры, отдиранию мяса от костей и сухожилий, разжёвыванию крепких мышечных тканей, перевариванию свежего мяса в значительных количествах). Часть отсутствующих природных приспособлений для этого заменили особые «экзосоматические» благоприобретённые органы: камни, подходящие по форме или оббитые и заострённые для этой цели.

Некоторые авторы пытаются выйти из логических затруднений таким путём: сначала эта самая обезьяна стала хищником-убийцей, т. е. научилась убивать, а уже много позже появились первые приспособления для освоения трупов — грубейшие каменные орудия. Для первой фазы кроме рук и челюстей интерполируются деревянные копья, ямы-западни, загон животных на край обрыва (забывая при этом, что речь идёт о временах, когда животные были непугаными, не имели выработанного страха перед человеком и чем-либо сигнализирующим его присутствие; следовательно, не имели причин для панического самоубийства). Многие другие авторы ухватились за идею австралопитеков, как «хищной обезьяны» (А. П. Окладников). Им рисовался образ «обезьяны-убийцы», охотницы за другим видом обезьян, павианами, с помощью элементарного костяного и рогового оружия, причём не изготовляемого, а просто находимого на земле среди останков других животных. Р. Дартом и другими авторами были подобраны тщательные, но легко рассыпающиеся, как сейчас увидим, подтверждения этой версии.

Но всё это — не допускает возможности рассмотрения последовательных ступеней раскрытия этого секрета — перехода от всеядной обезьяны к плотоядному хищнику. Всё это — ради избежания образа «падальщика», «трупоеда», «некрофага». Человек должен был явиться, а не развиться. Это был «акт» [340].

Гораздо более разрозненно и фрагментарно пробивался в научную литературу взгляд, который можно назвать противоположным в том смысле, что он допускает хотя бы в некоторых случаях, в известной мере, поедание обитателями палеолитических стоянок останков и трупных находок. Первым автором, отважившимся на такую дерзость, был русский археолог Л. Кельсиев (1883). Он утверждал, что обильные кости мамонтов на стоянках Костенки, Карачарово, Гонцы и др. говорят не об охоте на этих огромных животных, совершенно неправдоподобной, а о том, что человек питался падалью, выкапывая из мерзлоты длительно сохранявшиеся туши. Идею Л. Кельсиева воспринял и распространил на Западе Стеенструп, между прочим, объяснявший обилие костных остатков мамонта на стоянке Пжедмост какой-то стихийной гибелью этих животных, вслед за ним — Кжиз. Точку зрения Л. Кельсиева разделял одно время В. А. Городцов. Однако у него вызывает сомнение тот факт, что скопления костных останков мамонта в палеолитических стоянках Испании, Италии и других южных стран можно объяснить сохранением там трупов в вечной мерзлоте. Но применительно к территории СССР этот взгляд о поедании трупов, сохранившихся в вечной мерзлоте или скопившихся от каких-либо эпидемий, принимали П. П. Ефименко, В. И. Громов, И. Г. Пидопличко [341].

Несколько особняком в этом ряду надо поставить догадку Ф. К. Волкова, признававшего значительную часть костных останков, находимых на стоянках палеолита, результатом деятельности рек ледникового периода: трупные остатки животных течением рек сносились из их первоначальных местонахождений к таким местам, где в связи с этим возникали стоянки. К этому взгляду, наиболее углублённому, мы вернёмся ниже. Пока отметим, как недостаток перечисленных теорий, что все они обосновывались исключительно на материалах верхнего палеолита.

Особо следует процитировать ряд высказываний антрополога В. В. Бунака, обратившего внимание на важность фактора трупоядения применительно уже и к австралопитековым и к археоантропам. Вот некоторые отрывки. «Одной из начальных форм употребления в пищу мяса крупных зверей нужно считать использование остатков добычи хищников, поедание туш павших животных. Такой приём добывания пищи до последних десятилетий сохранялся у бушменов: старшина стоянки посылал по утрам мальчиков посмотреть, не кружат ли поблизости хищные птицы, питающиеся падалью. В положительном случае все отправлялись к месту нахождения погибшею животного и добывали съедобные остатки туши…» [342]. «Если для метания, нанесения удара не трудно было найти на земле подходящий предмет (? — Б. П.), то для разделки туши крупного животного, для отделения шкуры, перерезки сухожилий необходимы были прочные камни с заострённым краем. В начале плейстоцена некоторые группы прегоминид пришли к тому, чтобы при отсутствии поблизости подходящего камня наносить на кусок породы несколько скалывающих ударов и получать заострённый конец. Таковы зачаточные поделки из камня — олдовайские гальки… Рабочий край рубил (аббевильских и ашёльских. — Б. П.) обычно не имеет зазубрин, иначе говоря, рубила использовались не для обработки твёрдых предметов (дерево), а для разделки туши павшего или убитого животного… Изготовление простейших каменных поделок не требовало большого времени, рубила и сколы изготовлялись по мере надобности там, где разделывалась туша животного, и после использования оставлялись на месте… Исследования Р. Дарта даже при осторожной оценке его выводов показывает, что уже австралопитековые использовали для добывания костного мозга убитых или павших животных длинные кости скелета, рога и зубы…» [343].

В приведённых цитатах мною отмечено многоточиями, что эти мысли о трупоядении пересыпаны словами об «охоте». Позиция В. В. Бунака характеризуется научной осторожностью. В вопросе, давно вызывавшем споры исследователей, почему многие палеоантропологические скелетные остатки из слоёв нижнего и среднего палеолита найдены в раздробленном виде или со следами ударов на костях черепа и трубчатых костях конечностей, В. В. Бунак отвечает: «Наблюдения показали, что разрушения черепа сопровождались извлечением мозга, и, надо думать, поеданием его. Остаётся не выясненным, производилось ли разрушение черепа посмертно или удары наносились живым индивидуумам и притом с целью поедания их тела». Впрочем, автор склоняется к большей вероятности первого объяснения, то есть трупоядения (некрофагии) [344].

Из других авторов, считающих, что так называемые орудия нижнего палеолита служили не для охоты, а лишь для освоения туш животных, следует назвать знаменитого Л. Лики. Так, по поводу находок 1960 г. он выступил с концепцией, что каменные орудия ашёльского типа служили в данном случае для освоения и разделки туши динотерия, а не для его умерщвления: динотерий, по-видимому, провалился в болото, труп его был найден и разделан питекантропами. Для подтверждения и обобщения своих догадок Лики однажды на глазах у населения одной африканской деревни быстро вспорол и разделал тушу убитой антилопы с помощью изготовленных им же орудий олдовайского типа. Нижнепалеолитическая «культура» выступила в глазах Лики, как ассортимент средств для использования трупов животных и только [345].

Этот краткий обзор предшествовавших попыток показывает, что ни разу не ставилась интересующая нас задача: вполне и безоговорочно исключить охоту. Поедание падали всякий раз допускалось лишь как компонент образа питания наших предков в плейстоцене. Таким образом достигалась цель преимущественно эстетического характера: было показано, что в изучение палеолитического времени антинаучно вносить такие критерии как «противно», «омерзительно», «отталкивающе», заимствованные из поздней человеческой культуры или даже просто из плохо осознаваемого житейского жаргона.

Но нам важна не эстетическая, вообще не оценивающая, а научно-биологическая сторона дела. Приведённые примеры лишь показывают, что затуманивающие её препоны и предрассудки некоторые авторы уже пробовали расшатать. Этого требовали факты, хотя и не приведённые ими в систему.

II. Реконструкция начального этапа

Исходным биологическим понятием должен служить биоценоз (полнее — биогеоценоз), т. е. совокупность или сообщество устойчиво взаимосвязанных видов, населяющих то или иное место обитания (биотоп). Современная биология далеко ушла от того времени, когда тот или иной вид изучался изолированно от других видов, окружающих его. Ныне вопрос о возникновении нового вида это не только вопрос о его филогенетическом происхождении из предшествовавшего вида, но и вопрос о его новой экологической нише, о его положении в биоценозе среди других организмов. Не так-то легко новому виду втиснуться в эту систему, если только он не просто вытесняет предковую форму, присвоив в силу лучшей приспособленности все её источники питания. Биоценоз является более или менее устойчивым, длительно исторически сложившимся образованием. Конечно, эта устойчивость носит характер сложнейшей флюктуации: если какой-нибудь вид животных или растений слишком размножился, это рано или поздно приведёт к нарушению пищевых цепей, к сдвигу в биоценозе, который через соответствующий промежуток времени скорректирует численность популяции данного вида. Основу или ядро биоценоза составляет группа тех видов растений, животных, микроорганизмов, которые проделали в данном месте эволюцию в тесной связи друг с другом и потому находятся в приспособлении (коадаптации) друг к другу.

Разные виды, связанные в биоценозе пищевыми отношениями, составляют или прямые так называемые цепи питания («пищевые цепи»), или находятся в косвенной взаимозависимости, в отношениях конкуренции, нахлебничества и т. п., а также в пространственных связях (распределение убежищ, колонии разных видов и т. п.). Численность животных и растений, хищников и добычи, паразитов и хозяев, конкурентов, сожителей и пр. взаимно регулируется, что и создаёт относительную устойчивость биоценозов, — как сказано, устойчивость подвижную, т. е. с постоянными колебаниями в ту или другую сторону. Все виды, составляющие биоценоз, связаны в единое целое, и судьба каждого вида зависит от этого целого. Биоценоз как целое осуществляет сложный круговорот между этой системой живых организмов и неорганической (абиотической) средой. Массы живого веса (биомассы) всех звеньен в цепях питания находятся между собой в закономерных пропорциях. Эта цельность, устойчивость внутренняя сбалансированность биоценозов дала даже повод уподоблять их «сверхорганизмам» или «метаорганизмам», организмам высшего порядка.

Как правило, биоценоз насыщен видами до экологического предела, т. е. внедрение нового вида может произойти лишь путём вытеснения им другого вида, сходного по пищевым стремлениям. Вот первое соображение, которое должно учитываться, когда мы хотим говорить о появлении где-то в конце третичного периода древнейших троглодитид. Идея биоценоза сразу выступит как разумный корректив к долго распространявшимся представлениям, что человек или предчеловек внезапно появился в роли хищника и стал истреблять вокруг себя разнообразных животных, неся им гибель и ужас. Даже если бы ему было чем этого достигать, мы должны были бы спросить себя, что же стало при этом на многие сотни тысяч лет с биоценозами, в которые ворвался этот столь внушительный фактор. Словом, современное биологическое мышление требует начинать с противоположного конца, не с «акта» явления в мир небывалого двуногого хищника, а с того мира, в котором он мог бы завестись, несомненно, сначала в виде «личинки».

Но всё сказанное о биоценозах, с другой стороны, нимало не исключает подвижности и исторической изменчивости структуры видового состава и численного соотношения видов в биоценозе. Он перестраивается с изменениями среды обитания. Может происходить внедрение новых сочленов, вытесняющих прежних. Таким образом, понятие биоценоз отнюдь не стоит помехой на пути изучения возникновения новых видов. Оно лишь требует, чтобы возникновение нового вида всегда рассматривалось в связи с вопросом о путях внедрения этого нового вида в биоценоз. «Количество различного вида животных, могущих жить вместе в области однородного типа, — говорит Элтон, — быстро достигает точки насыщения». Это значит, что новый вид может внедриться либо путём вытеснения другого вида, сходного по экологической нише [346], либо обнаружения какой-то свободной или легко ему доступной, неиспользованной другими экологической ниши в данном биоценозе.

Особенно рельефно эта дилемма вырисовывается перед зоологом, говорящим о внедрении нового плотоядного вида или хищника в широком смысле. Если биоценозами называют самые различные биологические совокупности, начиная от мельчайших, скажем, от микросообщества на одном растении или населения одной лужи, одного луга и т. п., то в данном случае речь идёт о крупных зональных, ландшафтных биологических комплексах. В этих последних хищники занимают, так сказать, верхнюю часть пирамиды. И именно она в биоценозе заполнена всегда наиболее тесно, поэтому в неё труднее всего внедриться кому-то новому. Здесь биоценоз сложен наиболее плотно.

Если очень упростить картину, отвлекшись от насекомых, паразитов, микроорганизмов, то можно говорить о трёх главных этажах в таком большом биоценозе: 1) растения, 2) растительноядные, или травоядные животные, 3) питающиеся этими последними плотоядные, или в широком смысле хищные животные. Биомасса каждого из трёх этажей, т. е. общий вес всех составляющих её особей, на целый порядок меньше, чем биомасса нижележащего этажа. Эта закономерность последовательного убывания биомассы потребителя по сравнению с источником его пищи (так называемая «пирамида чисел») объясняется как тем, что не вся потреблённая пища может превратиться в живой вес потребителя, так и тем, что последний никогда не пожирает весь нижний этаж полностью, иначе прекратилось бы и его собственное существование.

Следуя условной схеме Семпера, если биомассу растений принять равной 1000, то биомасса травоядных равна 100, а биомасса хищных — 10. Действительные пропорции, конечно, могут быть и иными, но эта схема ясно показывает, что в верхнем этаже, в мире плотоядных, всегда наиболее «тесно».

В самом деле, ограниченность биомассы представляет ограниченность числа особей (тем более, что дело идёт в большинстве случаев о видах весьма крупных животных), а также и ограниченность числа видов. Из меньшего же числа видов в свою очередь вытекает, что каждый вид плотоядных питается, как правило, не одним, а многими видами травоядных, также как вытекает и больший размах кормовых миграций. Это осложняет отношения плотоядных видов между собой. Отсюда понятно, что внедрение нового вида в ряды плотоядных неизмеримо труднее, чем в ряды травоядных или растений. Именно к хищникам относятся классические примеры конкуренции: не переносящих друг друга чёрного и серого медведей в горах Запада США; льва и тигра, ареалы которых почти не перекрываются; антагонизмов леопарда и ирбиса, пумы и ягуара, волка и койота [347]. Иными словами, отношения конкуренции наиболее напряжённы именно в мире хищников. Средствами смягчить конкуренцию являются только разделение хищных видов на дневные и ночные, отношения комменсализма (нахлебничества) и раздел ареалов, или же, если дело идёт о конкуренции внутри вида, раздел охотничьих территорий. Последнее, однако, жёстко ограничивает возможности размножения.

Особая «теснота» в верхнем этаже пирамиды, т. е. в мире плотоядных, проявляется вообще в законах динамики их населения. Численность и распределение хищников находятся в самой строгой зависимости от обилия и размещения их пищи — травоядных. При увеличении числа последних усиливается размножение и улучшается выживание молодняка хищников. В случае особого обилия и доступности добычи возрастает и истребительность хищников, ибо они убивают чрезмерное количество животных, у которых поедаются лишь наиболее привлекательные части, а иногда только слизывается кровь. Уменьшение запасов или доступности корма, напротив, вызывает переход хищников на викарный корм, в том числе и на растительный, сокращение интенсивности размножения, ухудшение выживания и возрастание гибели хищников. Со своей стороны, хищники-преследователи при относительной их многочисленности активно изменяют количество травоядного и насекомоядного населения биоценоза, влияют на продолжительность жизни, интенсивность размножения и размещение своей добычи. Пока количество хищников не чрезмерно, они в известной мере оказывают даже положительное влияние на размножение добычи, так как вылавливают больных и ослабленных животных, что препятствует эпидемиям. При дальнейшем возрастании числа хищников их влияние на численность преследуемых видов становится отрицательным [348]. А сокращение добычи в свою очередь влечёт за собой вымирание части хищников от бескормицы.

Знаменитый итальянский математик Вольтерра сделал попытку сформулировать чисто математические законы подвижного равновесия между хищниками и добычей, при условии, если не меняются ни коэффициенты защиты и нападения, ни коэффициенты рождаемости. Поскольку вероятность поимки хищником добычи возрастает при увеличении плотности населения добычи, причём возрастает быстрее, нежели растет её численность, Вольтерра вывел закон постоянных автоматически повторяющихся циклов или флюктуаций: то число хищников возрастает, а число добычи уменьшается, то наоборот. Сама деятельность хищников порождает эту периодическую цикличность при сохранении на большом отрезке времени постоянной средней численности (Volterra, 1928, 1933, 1935, 1937).

Рассматриваемая со стороны собственно математической задача Вольтерра в настоящее время составляет основание целой группы исследований в области дифференциальных уравнений. К этой задаче о хищниках и добыче приложены новейшие математические методы (Tarabini). Усложняется и сама задача. Так, сам Вольтерра в 1937 г. распространил свои законы на случай, когда взаимодействуют не два, а много видов. Никольсон (Nicolson, 1933) разработал расчёт шансов хищника в отыскании добычи в популяциях различной плотности, и т. д. и т. п. Не менее важно, что законы, выведенные Вольтерра, в некоторых случаях получили подтверждение при экспериментальной биологической проверке. Так, получилось полное совпадение формул и данных опыта с двумя видами инфузорий в искусственной среде; статистика рыбных уловов подтвердила некоторые прогнозы, выведенные из формул Вольтерра [349].

Однако все биологи согласны с тем, что законы Вольтерра представляют собой математическую абстракцию, даже отдалённо не отражающую всей сложности действительных биологических отношений хищников и добычи, а также действительной динамики их численности. Разнообразнейшие конкретные жизненные факторы могут исказить все эти отвлечённые кривые или заменить их совсем другими. Элтон видит значение этой теории лишь в обосновании общего тезиса, что «ни одно животное не может колебаться в численности без того, чтобы эти колебания ни влияли на численность другого вида животных» [350]. С. А. Северцов, примыкая в принципе к Вольтерра, показывает, насколько биологическая сторона вопроса даже в упрощённых экспериментальных условиях, тем более в жизни, сложнее данной схемы [351]. Н. П. Наумов возражает Вольтерра, что законы численных отношений преследующих и преследуемых видов проявляются не автоматически, а лишь при содействии других экологических факторов, например, толчок к снижению численности может дать эпидемия или неблагоприятная погода [352].

Можно высказать также предположение, что тенденция к циклическим колебаниям численности хищников может проявляться и в форме «больших циклов», а именно таких, которые сопровождаются уже и сменой видового состава хищной фауны. В этих случаях цикл доходит до крайней возможной точки амплитуды — до вымирания целых групп видов хищников. Такой вариант отнюдь не исключён логически, хотя и противоречит некоторым исходным посылкам Вольтерра. Напротив, это даже наиболее правдоподобно и, по-видимому, подтверждается гигантскими флюктуациями плиоценовой и плейстоценовой фауны. И дело тут не сводится к большим эпохам наступления и отступления ледников. Правда, если, по Наумову, сдвиги численных отношений хищных и нехищных животных провоцируются, среди прочего, неблагоприятной погодой, то, очевидно, более глубокие изменения климата могут послужить провоцирующим фактором для больших циклов, т. е. для более коренных и существенных фаунистических сдвигов в соотношении хищных и травоядных видов. Но сущность этих огромных волн, вероятно, лежит в той самой логике отношений численности в двух верхних этажах пирамиды, наиболее элементарные и некрупные схемы которых математически исследовали Вольтерра и его продолжатели.

Всякий будущий исследователь экологии семейства троглодитид должен будет вписать его в динамику четырёх больших циклов смены плиоценово-плейстоценовой фауны и в особенности её верхнего — плотоядного этажа.

Но, прежде всего, нужно ещё раз уяснить вообще явление самого плотоядного — убийцы. Ведь, если, по закону жизни, все особи всех видов обречены рано или поздно умереть, причём часть умирает не в раннем возрасте, а достигнув полного телесного развития, больших размеров, то какова биологическая целесообразность существования высокоспециализированных особых убийц? Зачем природа создаёт их, когда и без них всё живое, тем или иным путём, приходит к смерти? Иначе говоря, совокупная масса второго этажа отнюдь не становится больше оттого, что в третьем этаже есть убийцы, а не просто пожиратели мёртвого мяса. Достаточно поставить перед собой эту проблему с полной ясностью, чтобы обнаружить и ответ. Убийцы появляются, преимущественно тогда, когда претендентов на пожирание биомассы второго этажа слишком много и конкуренция ставит вопрос, кто обгонит других в приобщении к источнику питания.

Вид-преследователь, вид-убийца обретает первоочерёдность в пожирании мяса по сравнению с видом, поджидающим момент естественной смерти в тех биологических условиях, где растительноядные виды в большинстве случаев заканчивают свой жизненный путь — у их «кладбищ». Преследователь-убийца не необходим в этой иерархии, он просто обгоняет поджидателей и выискивателей обречённых. (Мы отвлекаемся здесь от полезной функции преследователей-убийц как «браковщиков», отсеивающих в первую очередь неполноценные особи, которые благодаря этому не успевают оставить потомства, отягощённого плохой наследственностью). Далее уже надо представить себе конкуренцию между самими видами убийц: одни эффективнее в этой функции, чем другие; появляются убийцы, имеющие возможность избирательно питаться лишь некоторыми желательными для них частями жертвы, некоторыми их внутренностями или только горячей кровью, оставляя всё прочее другим наземным и пернатым плотоядным. Существует гипотеза, что махайрод — саблезубый тигр — был именно таким высокоэффективным убийцей, изумительно приспособленным именно к умерщвлению, а не к освоению туши и пережёвыванию мяса, что он обходился извлечением и пожиранием только печени жертвы [353]. Итак, ни в коем случае не следует смешивать нашу «пирамиду чисел» с вопросом только о хищниках-убийцах, с разветвлённостью и множественностью их видов. Пирамида остаётся в цельности, если их и вовсе нет, но их наличие, как и специализация их видов, свидетельствует о межвидовой борьбе за первоочередное присвоение мяса, ещё чаще — лучших частей мяса и питательных веществ животных (в основном травоядных, но отчасти также и других плотоядных видов).

Четыре интересующих нас больших этапа в судьбах плиоцено-плейстоценовой фауны крупных наземных хищников это: 1) сначала процветание и изобилие их с преобладающей формой полиморфного подсемейства Machairodontinae; 2) упадок хищников с полным вымиранием этой ведущей формы и почти полным исчезновением других; 3) возрождение хищной фауны, на этот раз с преобладанием так называемых пещерных хищников; 4) упадок и вымирание и этих хищников. Дальше уже следует современная голоценовая фауна, в которой хищники новых типов не достигли такого высокого расцвета, несомненно, из-за действия антропического фактора, т. е. конкуренции человека, который теперь уже выступает как активный убийца, а также охранитель и защитник стад.

Нас сейчас интересует первый из названных этапов, когда в составе биоценозов появляются первые виды прямоходящих высших приматов, т. е. представители семейства троглодитид в лице австралопитековых (включая Homo habilis).

К концу третичного периода уже появилось большинство родов ныне живущих млекопитающих, хотя мы ещё не находим среди них почти ни одного современного нам вида [354]. Миоцен и, особенно, плиоцен — время интенсивного развития и наибольшего обилия млекопитающих. На территории СССР верхнеплиоценовая фауна может быть охарактеризована хапровским комплексом, фауна самого конца плиоцена — псекупским комплексом. Западноевропейской параллелью является так называемый виллафранкский комплекс, который в свою очередь служит репером для некоторых палеонтологических ярусов Азии и Африки [355]. Для этой верхнеплиоценовой фауны характерны многочисленные лесостепные и степные травоядные: различные виды гиппарионов, носороги (двурогий и этрусский), различные виды мастодонтов и появляющихся слонов (плосколобый и южный), стегодонты, лошади Стенона, тапиры, гиппопотамы, различные виды оленей, антилоп, древний верблюд, древний бык и т. д. Многочисленны также и виды грызунов. Особо отметим необычайный расцвет приматов, в том числе обезьян, представленных более чем тысячью видов, как низших, так и высших (антропоморфных). Над всей этой кормовой базой надстроился и развился богатый мир хищников. На первом месте, как уже сказано, должны быть названы различные махайродовые. Но верхнеплиоценовая фауна содержит также представителей предковых форм многих четвертичных хищных млекопитающих: гиен, волков, лисиц, медведей, львов.

Здесь нет надобности дифференцировать различные стадии верхнеплиоценовой фауны. Важно лишь подчеркнуть, что уже к концу плиоцена, может быть в связи с Гюнцким оледенением, а может быть просто в силу логики указанной макро-флюктуации, явственно замечается начало оскудения фауны хищников, тогда как фауна травоядных, в общем, несмотря на нисходящую линию некоторых отдельных видов, остаётся богатой и может быть в целом даже развивается по восходящей линии. Если в хапровском фаунистическом комплексе мы находим, из числа хищных, обильные останки махайродов, волков, лисиц, медведей, гиен, то уже в псекупском, как и в последующем таманском, встречаем всего лишь немногочисленные останки какого-то вида волка, а также гиены [356]. В нижнечетвертичное время третичная фауна продолжала доживать свой век в южных широтах.

Можно ли предположить, что в достаточно перенасыщенный мир верхнеплиоценовых хищников внедрялся ещё один или даже целая группа: ранние троглодитиды, будь то обладающие оббитым камнем или нет. Мы видели, что тенденция биологической эволюции была как раз обратная: не расширение мира плотоядных убийц, а медленное сужение. Оставалось бы допустить, что эти новые плотоядные существа оказались сразу более эффективными как убийцы, превзошли всех соперников и в конкурентной борьбе стали шаг за шагом вытеснять их с биологической сцены. Но это предположение снова засасывает нас в сферу чудес, так как мы совершенно не можем истолковать внезапное преображение всеядной преимущественно растительноядной обезьяны не просто в преимущественно плотоядное существо, но к тому же сразу в высокоспециализированного преследователя-убийцу.

Попробуем представить себе совсем другой путь.

Живая природа в её долгой эволюции очень рано нашла и неустанно использовала и совершенствовала способ укрытия и обороны того или иного мягкого вещества: крепкую оболочку. Это и скорлупа ореха, и раковины моллюсков, и панцири черепах и костяное облачение головного мозга, как и так называемого костного мозга (хотя в последнем случае функция защиты мягкого вещества является лишь побочной). Но природа в вековечной борьбе за источники питания породила у разных животных и специальные инстинкты для разрушения этих твёрдых оболочек с помощью ещё более твёрдого материала и сильного удара. Целая группа хищных птиц специализирована на использовании не мяса животных, а только их костей.

Есть несколько видов птиц, которые, подняв в воздух ракушки, а в других случаях кости животных, содержащие питательный мозг, бросают их на скалы или на твёрдый грунт и таким образом разбивают оболочку. Иногда применяется прямой удар на земле. Дрозд разбивает улиток о камни. Дж. Гудолл с мужем в Восточной Африке открыли, что стервятники разбивают большие страусиные яйца камнем, который берут в клюв, затем задирают голову и сильно швыряют на яйцо; при этом стервятников-бросателей камней нередко после удачных ударов, когда яйцо расколото, оттесняют другие теснящиеся вокруг более крупные хищные птицы (белоголовые сипы, грифы, бурые стервятники), сами не умеющие разбить твёрдую скорлупу. Наблюдения и опыты показали, что в поисках подходящего камня стервятники подчас отходят более, чем на пятьдесят метров, а возвратившись, бросают камень в страусиное яйцо, ещё не подойдя к нему вплотную. Они подбирают камни, какие только могут удержать в клюве, от 15 до 500 гр. Но маленькое куриное яйцо стервятник просто поднимает клювом и разбивает, бросая об землю, если же оно не бьётся — относит к скале и швыряет об неё, а то колотит одно яйцо о другое [357].

Среди млекопитающих хорошо описана техника использования камня для разбивания твёрдой оболочки моллюска морской выдрой, или каланом. Последний принадлежит к семейству куньих, обитает на побережье Алеутских островов и Калифорнии. Когда, нырнув, калан приносит на поверхность моллюска-мидию, то одновременно подмышкой выносит и камень размером с кулак. На поверхности воды калан перевёртывается на спину, кладет камень на грудь и, крепко зажав моллюска в своих коротких лапах, сильно и многократно бьёт им о каменную «наковальню», поглядывая время от времени, не раскололась ли раковина и не показалось ли мягкое тело мидии. Наблюдавший это Дж. Шаллер подсчитал, что за полтора часа один калан вытащил пятьдесят четыре моллюска и стукнул ими о камушек 2237 раз. При этом подчас калан разбивает несколько моллюсков об один и тот же камень. Замечено, как он, выныривая, извлекает у себя из подмышки тот же самый камень, который уже использовал и с которым нырнул [358]. Очевидно, подходящие камни на дне редки, а без камня морская выдра рискует найти моллюсков и не иметь возможности их съесть. Природа заставляет её, по возможности, не упускать свой камень в поисках этих раковин. Шаллер добавляет, что вообще каланы, по его представлению, обладают врождённым стремлением брать в лапы какой-либо предмет и долбить им.

Среди разных представителей отряда приматов известны некоторые виды, пользующиеся ударами камня для раскалывания твёрдой оболочки моллюсков, орехов, крабов. Яванскому макаку, употребляющему в пищу различных моллюсков, собираемых на побережье, нет надобности особенно дорожить используемым камнем, так как камней пригодных для разбивания ракушек, здесь множество. Капуцины отлично разбивают орехи сильным ударом камня. В Либерии Битти видел, как шимпанзе на воле раскалывает орех: «Он взял камень и принялся ударять им по ореху, предварительно положив последний на другой плоский камень» [359].

Эти примеры, относящиеся к разным группам позвоночных, иллюстрируют, что нет чего-либо чрезвычайного и исключительного с точки зрения зоологии в появлении у того или иного вида инстинктивного приёма разбивать крепкую оболочку для извлечения привлекательной пищи. Тем самым мы и подошли к ответу на вопрос, как внедрился высший примат, переходящий к плотоядению, в тесно сложенный фаунистический комплекс верхнего плиоцена. Он был разбивателем, раскалывателем, дробителем, — и этот подсобный для его предков инстинкт развился у него в профилирующую сторону жизнедеятельности. Он уже умел разбивать большими камнями большие и очень крепкие орехи, когда вёл полудревесный образ жизни, как умели, вероятно, многие родственные ему формы антропоидов. В местах находок останков австралопитеков в Южной Африке обнаружены относящиеся к тому же времени и связываемые с ними большие скопления расколотых панцирей черепах и пресноводных крабов. Это уже нечто достаточно специфичное для данного вида — раскалывателя твёрдых оболочек. Но чаще всего африканских австралопитеков связывают с найденными в тех же залеганиях черепами павианов. Первый исследователь этих костеносных брекчий, Р. Дарт, выдвинул теорию, что австралопитеки были охотниками на павианов. В качестве орудий нападения и умерщвления они якобы использовали длинные кости конечностей копытных животных. Сопоставление выщелков найденных здесь же этих костей с двойными вмятинами на некоторых из черепов павианов, по мнению Дарта, доказало его гипотезу. Однако если даже эти вмятины не следы клыков какого-либо хищника вроде леопарда, причинившего смерть, а в самом деле оставлены австралопитеками с помощью поднятых ими в окрестностях крепких костей других животных, то из этого вовсе не вытекает «охота». Из всех столь искусно подобранных фактов вытекает только, что в природе, окружавшей австралопитеков, имелся никем не использованный, по крайней мере, из сильных претендентов, ценный пищевой ресурс — мозг, заключённый в черепе этих кем-то убиваемых и поедаемых собакоголовых обезьян. Все проломы, столь тщательно исследованные, говорят лишь о том, что с помощью ударов, наносимых как длинными костями некоторых животных, так, вероятно, и нижними челюстями других животных с крепкими клыками, или твёрдым рогом, череп расковыривался настолько, чтобы можно было извлечь из него мозг. И в самом деле, зоологам хорошо известно, что наземные хищники-убийцы, да и пернатые падальщики, сплошь и рядом оставляют череп не расколотым, сохраняющим своё содержимое, хотя оно и очень питательно.

При этом нет никаких причин обособлять именно черепа павианов среди скоплений останков самых различных животных в тех же костеносных брекчиях. Большинство из этих костей представлены лишь обломками. Соответственно критики Дарта выдвинули версию, что пещеры, содержащие останки австралопитеков, были обиталищами пещерных гиен. Последние стаскивали сюда части падали или свою добычу. Природа снабдила гиен необычайно мощным челюстным и зубным аппаратом для разгрызания костей. И всё же современные данные зоологов свидетельствуют, во-первых, что гиена прилагает максимум усилий к разгрызанию больших костей только в случаях крайнего голода, во-вторых, что даже и при этом её зубам посильны далеко не все длинные и черепные кости больших млекопитающих. Наиболее вероятный вывод, — что австралопитеки могли разбивать накопившиеся в этих пещерных складах кости с помощью камней. Тщетно Дарт пытался в специальной статье отбиться от этой реалистической картины, выставив против неё аргументы, якобы доказывающие, что гиены вообще никогда не стаскивают в свои логова и пещеры никакой падали, никаких костей. Полная несостоятельность этого очевидна перед лицом показаний тех африканских охотников за гиенами, которые проникали в самую глубину облюбованных ими пещер и расщелин, заполненных в огромной степени костями разных животных, неоспоримо затащенных сюда самими гиенами. Кстати, эти охотники обнаружили у современных гиен странное свойство, — может быть, остаток очень древних биоценотических связей: если гиена снаружи довольно опасна для человека, то во тьме пещеры к ней можно придвинуться вплотную и без всякой опасности обвязать ей голову мешком.

Наша теоретическая задача состояла в том, чтобы ввести прямоходящих высших приматов, сначала в лице их самой низшей формы, в биогеоценозы верхнего плиоцена, а в тропических областях и нижнего плейстоцена, не как нечто взрывающее существующие пищевые цепи и сложнейшее межвидовое экологическое равновесие, а наоборот, посредством указания на заполненную ими пустовавшую экологическую нишу. Среди остро конкурировавшей тысячи видов третичных обезьян морфологически и экологически обособился и обрёл новые кормовые условия один довольно специализированный род. Несомненно, эти существа продолжали прибегать к общему для приматов пищевому фонду — плодам, побегам, корням, листьям. Они пользовались и мелкой живностью. Но, может быть, во всём этом его умели опережать и кое в чём превосходили разнообразные обезьяны. Зато они превосходили их в способности разбивать крепкие оболочки — будь то орехов, больших крабов, черепах, черепов, длинных костей. Здесь открылся необычайно перспективный путь развития.

Как мы помним, фауна млекопитающих была в то время весьма богатой, в том числе не только мелкими и средними, но и очень крупными животными из отрядов хоботных, непарно- и парнокопытных, как и больших хищников. Свободная экологическая ниша и состояла в том, что никто кроме разве червей, насекомых и мелких грызунов не претендовал на такой пищевой ресурс, как мозговое вещество, заключённое в костях их конечностей, в позвоночном хребте и в черепе. Многочисленные хищники, вероятно, объедали мягкие ткани, но не было ни крайнего всеобщего голода среди них, ни анатомической приспособленности, чтобы добираться и до этого ресурса.

Между тем, вес так называемого костного мозга в костях скелета крупных млекопитающих представляет отнюдь не малую величину. В скелете взрослого человека он составляет около 2 кг, т. е. 2,5–3% веса тела. Но у крупных травоядных этот процент значительно выше. Например у северного оленя — 5,1 %, т. е. почти половина веса скелета [360]. Принимая, что у других копытных вес костного мозга (красного и жёлтого) к весу тела и весу скелета составляет такой же процент, в костях, например, современного слона, достигающего до 4500 кг, вес костного мозга равен не менее 150–200 кг, а так как древние формы слонов были в полтора и более раз крупнее, то речь идёт о весе костного мозга порядка 250–300 кг. Правда, лишь часть этой величины приходится на трубчатые кости, но и с этой оговоркой видно, что речь идёт действительно о весьма существенном пищевом ресурсе. Питательность же этого вещества едва ли может быть поставлена в сравнение с чем-либо другим в природе. Несравнимо большим по объёму является тоже высокопитательное вещество, заключённое в черепе. Возведём эти объёмы в степень, отвечающую огромному обилию повседневных рождений и соответственно повседневных смертей в том или ином биотопе, где обитали или мигрировали разные стада из тысяч и десятков тысяч голов. Словом, речь идёт о вполне реальном и весомом, да к тому же экстраординарно питательном пищевом ресурсе. Овладеть им — значило вырваться из тесных рамок схватки за древесную и околодревесную пищу в лесном обезьяньем царстве.

По многим причинам та ветвь приматов, которая начала специализироваться преимущественно на раскалывании твёрдых оболочек, и шаг за шагом подниматься по лестнице от более простых объектов ко всё более трудным — несущим более щедрое содержимое костям огромных млекопитающих — должна была по своей морфологии быть прямоходящей. Биологическая функция и морфология всегда составляют единство. Поэтому можно сформулировать положение и в обратном порядке: та ветвь высших приматов, в которой анатомо-морфологические и локомоторные предпосылки или зачатки двуногого передвижения были наиболее выражены, имела тем самым возможность специализироваться на раскалывании твёрдых оболочек и начать эволюционное восхождение от простых ко всё более сложным задачам в этой деятельности.

Связь данной специальной морфологии с данной специальной экологией может быть сведена к нескольким пунктам, из которых главное даже не в том, что действие разбивания твёрдого предмета другим ещё более твёрдым предметом и сильным ударом специфично для моторики передних, а не задних конечностей даже у четвероруких (хотя хватательная функция у них выражена даже более в задних конечностях, чем в передних), а в другом весьма важном обстоятельстве. Эти два предмета в подавляющем большинстве случаев вовсе не находятся в природе рядом друг с другом. Либо один из них, либо другой надо поднести друг к другу. Добавим, что для осуществления раскалывания сплошь и рядом раскалываемый предмет надо либо перенести на твёрдый каменный грунт, либо положить на какую-то каменную основу. Это значит, что примат-раскалыватель одновременно должен быть приматом-носильщиком [361]. Для яванского прибрежного макака прямохождение не нужно, ибо он находит раковины и камни поблизости друг к другу, ему нет необходимости переносить их. С другой стороны, мы знаем ряд видов животных, которые являются в той или иной мере носильщиками, но они носят более или менее мягкий груз, в который можно вцепиться зубами или когтями: тигр, как и некоторые другие хищники, может закинуть добычу себе на спину и подчас очень далеко унести её, придерживая зубами; орёл-ягнятник является типичным носильщиком добычи на значительные расстояния. Но описываемому примату надо было нести или кости, или камни. Для этого недостаточно было хватательной функции и требовалось разделение работы верхних и нижних конечностей. В то время как верхние нечто несли, будь то в кистях, в обхват, подмышками или придерживая на загривке, нижние осуществляли локомоцию бегом или шагом, причём, судя по всему, дистанции, отделявшие друг от друга два предмета, которые надо было привести во взаимодействие, могли быть очень и очень значительными. Археологи сплошь и рядом обнаруживают, что природные выходы той породы камня, из которой изготовлены примитивные изделия нижнего и среднего палеолита, находятся в нескольких километрах, а то и в десятках километров от места, где эти камни либо подвергались окончательной обработке, либо использовались.

Кроме этого главного биологического основания для возникновения среди части высших приматов бипедии, т. е. дифференциации функций моторики и морфологии передних и задних конечностей и вертикального положения тела, были, несомненно, и другие факторы такой адаптации. Уже поиски крабов и черепах вдоль течений речек или в скалах, а тем более поиски костных останков животных требовали выхода из лесов на равнины, в ущелья, на плоскогорья, на склоны, в кустарниковые зоны и т. д., т. е. разрыва с техникой передвижения преимущественно по ветвям больших деревьев или лианам, занимавшей передние конечности. В высокой траве и в кустарниках для обзора местности необходимо было выпрямляться, тем более для закидывания головы назад, когда по полёту хищных птиц высматривалось местонахождение искомых останков. Двуногость обеспечила высокую быстроту бега, возможность хорошо передвигаться в скалах, плавать в воде, перепрыгивать через что-либо.

От примитивных форм разбивания и раскалывания твёрдых оболочек сплошная лестница ведёт к формам усложняющимся вместе с усложнением и расширением круга операций с костями. Чтобы просто разбить кость среднего размера или сбить у неё эпифиз, достаточно простых более или менее тяжёлых камней. Но, скажем, если при этом надо ещё сначала расчленить кости в суставе, или отчленить череп, или расчленить позвонки, не всякий камень подходит, нужен ударяющий острый конец. Но это — одна цепочка приспособительной эволюции. Такие археологи как Оукли, Хеберер, Лики и многие другие пытались истолковать границу между камнем, использованным без предварительной оббивки, и камнем, по которому предварительно нанесено хоть три-четыре удара, чуть заостривших край гальки, как проявление тут нового духовного начала. В действительности нет никакого разрыва в цепи между удачно подысканными ранними представителями семейства троглодитид камнями, эолитами, камнями «кафуанской культуры», о которых спорят, естественного или искусственного происхождения их сколы, и гальками «олдовайской культуры», на которых сколы, бесспорно, нанесены искусственно. Здесь так же несерьёзно усматривать признак «замысла» и сознательного намерения, как и в гнезде, искусственно построенном птицей. Цепь этих материальных посредников непрерывна, хотя и может быть расположена в порядке известного усложнения, однако она вполне соответствует и отсутствию какого-либо уловимого скачка в эволюции морфологии тела и в морфологии макроструктуры мозга всей обширной группы, включающей австралопитековых и так называемых Homo habilis. Это единый род с точки зрения морфологической систематики. С точки же зрения экологической, все они — разбиватели, причём в основном и в возрастающей прогрессии — разбиватели костей животных камнями, которые всё лучше подобраны или всё удачнее другим камнем разбиты, т. е. подправлены, для этой специфической работы.

Так, примерно, в фаунистические комплексы конца третичной эпохи вписались разновидности или виды ответвившейся от обезьян формы приматов. Тут не было и в помине какого-либо глубокого сдвига для биоценоза. Известный урон понесли лишь упомянутые представители мелкого животного мира — черви, насекомые и мелкие грызуны, какими кишела тогда щедрая земля, но которые отнюдь не были обречены на исчезновение в основной своей части только из-за того, что некое крупное животное вырвало из их кормового рациона этот, отнюдь не единственный для них, источник — головной и костный мозг, остающийся в костях после трапезы хищников.

В набросанную выше картину следует внести некоторые дополнения. В основном об австралопитеках мы знаем по южноафриканским находкам геологически несколько более позднего времени, чем время действительного возникновения и формирования этих ранних прямоходящих высших приматов — этих зачинателей семейства Trogloditidae. Но дело просто в том, что в этих тропических областях значительно дольше, чем где-либо, сохранялся во всех главных чертах тот биогеоценоз, в частности тот виллафранкский (хапровский) фаунистический комплекс, который в иных районах и расцвёл и пережил упадок раньше. Теперь, после каскада открытий Л. Лики и других в Восточной Африке, мы знаем, что филогенез семейства Trogloditidae бесспорно уходит в плиоцен. А начавшие «австралопитековую революцию» находки Дарта и Робинсона относятся к поздним остаткам, может быть экологически уже и регрессировавшим, как в смысле использования викарной пищи, так, в связи с этим, и не нуждавшихся в столь эффективных средствах разбивания, как олдовайские оббитые гальки.

Далее, можно с уверенностью предполагать, что численность совокупной популяции австралопитеков, ограниченная узким объёмом их специальной пищи, при утере доступа к некоторым традиционным для приматов источникам растительной пищи, была, в общем, невелика. Это был довольно редкий вид. Его тропический ареал даже в период максимального размаха не был особенно велик.

На этом фоне следует представить себе довольно напряжённый «поиск» среди локальных популяций разных приспособительных вариантов. Наряду с более или менее полиморфным, т. е. состоящим из скольких-то видов рода австралопитековых, систематика вправе выделить и обобщить формирующийся примерно столь же рано род, охватывающий мегантропов, гигантопитеков и парантропов. Имеется в виду вся та линия или ветвь прямоходящих высших приматов, для которой особенно характерно разрастание и мощность зубной и челюстной системы. Об этой филогенетической развилке в сочинениях по антропогенезу упоминается много, и здесь нечего существенного прибавить: специализация на потреблении мясной пищи требовала либо дальнейшего развития экзосоматических искусственных органов, т. е. каменных «орудий», либо совершенствования соматических органов, т. е. выработки повышенной возможности разгрызания и обгрызания костей, остающихся на них сухожилий, мышц, кожи. Второй путь, в конце концов, оказался тупиковым, т. е. названный род угас в нижнем плейстоцене, тогда как первый путь вёл хоть и к кризису, но из которого нашёлся новый выход, и к новому кризису, и к новому выходу.

Здесь уместно выяснить, в чём состоял первый кризис, едва ли не пресекший существования на нашей планете двуногих плотоядных приматов-разбивателей, из которого, однако, они вышли преображёнными — уже не австралопитеками, а археоантропами.

Суть этого кризиса была нами в двух словах намечена выше: кривая растительноядной фауны продолжает прогрессировать, а фауна хищников-убийц регрессирует. Поясним это подробнее. Речь идёт о том времени, которое геологи называют предминдельским и миндельским (или предлихвинским и лихвинским). Климат становится на обширнейших территориях умеренным, а с ним вместе выступает на сцену новый, раннечетвертичный фаунистический комплекс. Для территории СССР последний обозначается как таманский и несколько более поздний тираспольский; им могут быть подобраны палеонтологические параллели, как в Европе, так и в Африке [362]. Пусть в истории травоядных этого времени фиксируется полное вымирание некоторых из прежних видов (например: мастодонтов, гиппарионов, древних верблюдов), общий их список не говорит ни об обеднении этой части фауны, ни об утрате ею теплолюбивого характера. Тут характерны, между прочим, очень крупные формы: большие южные и широколобые слоны, эласмотерии, носороги (этрусский и Мерка), большие лошади, огромные широколобые лоси, большерогие олени, бизоны, верблюд Кноблоха и др. Но какое падение фауны хищных! Если таманский фаунистический комплекс, как было отмечено, ещё содержит немногочисленные остатки одного вида волка и гиены, то тираспольский комплекс ещё беднее хищными. Отмечены остатки медведя Денингера, но ведь семейство медвежьих представляет развитие как раз той ветви арктоидной группы хищников, которая всё менее была убийцами, всё более переходила от плотоядного образа жизни к питанию смешанной и, главным образом, растительной пищей [363]. Таким образом, тираспольский комплекс представляет почти нулевую точку регрессии четвероногих наземных хищников в плейстоцене.

В этой регрессии хищников, неуклонно происходившей с конца плиоцена до среднего плейстоцена (или, может быть, преимущественно в гюнцское и миндельское время), самым выразительным фактом служит полное вымирание махайродов на всей территории Старого Света. Являясь подсемейством по происхождению ещё олигоценово-миоценовым, махайроды продолжали прогрессивно развиваться также и в плиоцене [364]. Но уже в нижнем плейстоцене они быстро вымирают, хотя отдельные находки отмечаются ещё в течение среднего плейстоцена (исключением является Америка, где род смилодонов оставался многочисленным на протяжении почти всего плейстоцена).

Высказывались самые разные гипотезы о причинах этого вымирания махайрода в начале плейстоцена. Так, по предположению М. В. Павловой, «его клыки, полезные ему вначале, достигли таких размеров, которые сделали их вредными» [365], т. е. естественный отбор уже не смог совладать с этой инерцией роста клыков. Такое объяснение малоправдоподобно. По мнению других авторов, махайроды вымерли от начавшегося похолодания. Большинство предполагает, что махайроды, по крайней мере, новые виды, были слишком узкоспециализированными хищниками, приспособленными только к охоте на некоторые виды толстокожих хоботных, преимущественно на мастодонтов, менее высоко организованных, чем другие, и потому должны были вымереть вместе с исчезновением мастодонтов и немногих в чём-то им подобных видов. В доказательство приводится, с одной стороны, сохранение в Америке мастодонтов почти до конца плейстоцена, с другой — приспособленность саблевидных клыков махайрода к прокалыванию толстой кожи [366].

Однако находки останков махайродов вовсе не подтверждают их столь тесной связи с мастодонтами. Например, в знаменитом местонахождении Ранчо ла Бреа (Калифорния) найдено около трёх тысяч останков особей этих саблезубых тигров, но ни одного скелета мастодонта или тапира [367]. Одновременность вымирания махайродов и мастодонтов может объясняться всего лишь общностью причины, например, какой-либо неприспособленностью и тех и других к увеличившемуся снежному покрову или другим экологическим изменениям абиотического характера. А может быть, именно мастодонты вымерли вследствие вымирания махайродов: последние могли деградировать из-за отсутствия у них опасных врагов и конкурентов, а тем самым прервалась и жизненно необходимая для сохранения вида отбраковка неполноценных особей среди мастодонтов. Палеонтология далеко не всегда может объяснить непосредственные причины вымирания того или иного вида [368].

Во всяком случае, не приходится трактовать махайродов как узко специализированных охотников на два-три вида крупных толстокожих. Против этого говорит обилие родов и видов махайродов, т. е. неспециализированность этой формы семейства кошачьих. Скорее, их следует рассматривать как наиболее универсальную и высшую форму хищника-убийцы, как хищника par excellence среди прочих плиоценовых плотоядных. Конечно, саблевидные верхние клыки майхайрода, редуцированные коренные зубы и нижние клыки, характер сочленения нижней челюсти — свидетельствуют о своеобразном способе его охоты: он не кусал добычу, не перегрызал ей шею, не поглощал больших кусков мяса, как делают львы, тигры, леопарды, как делают собственно большие кошки (Felis), а прокалывал, прорубал и разрезал кожу, питаясь, видимо, в основном кровью и мягкими внутренностями жертвы. Однако это свидетельствует не о какой-либо уродливой специализации, а о том, что этот кровожадный убийца развился в эпоху изобилия и доступности добычи.

Представляется вероятным, что большинство других плотоядных верхнеплиоценовой фауны так или иначе пользовались плодами расточительнейшей охоты махайродов и кормились возле них. Там, где находят останки махайрода, находят и останки других хищников. В Америке в плейстоцене вместе с махайродом жили гигантские волки, вымершие виды койотов и медведей [369], крупная форма кошки, отчасти похожая на льва, — кто знает, может быть, умевшей добивать подрезанные махайродом жертвы [370].

А если верно, что махайроды были действительным центром мира плиоценовых хищников, главным убийцей среди плотоядных, то становится понятным, что, начав вымирать по той или иной причине, этот царь зверей должен был в своём падении, в конце концов, увлечь за собой и всех остальных хищников.

Вот это и было катастрофой для двух начальных родов семейства троглодитид, в частности, для австралопитеков. Ведь они составляли элемент этого плиоценового комплекса плотоядных. То, что найдено из их останков в плейстоценовых отложениях Южной Африки, возможно, уже доживающие кое-как реликты. Попросту говоря, свежие костяки крупных животных, по мере развития указанного крушения прежней фаунистической структуры, всё реже и реже находились в тех местах, где жертву застиг в природе убийца. Они умирали теперь в своей основной массе уже в других ландшафтных условиях, от других естественных факторов. Соответственно приспособленность австралопитеков разыскивать и разбивать крупные кости в равнинных условиях, может быть, выслеживая работу выискивателей и пожирателей животных останков — хищных птиц и гиен — в большой мере утратила свою годность. Требовалась переориентация на новые биотопы, на новые способы приспособления к изменившейся задаче. Возможно, уже в условиях этого развивающегося критического перелома ответвился род мегантропов. О нём мы знаем мало. Во всяком случае, не ему суждено было дать новый перспективный вариант эволюции семейства троглодитид.

III. Второй этап: образ питания археоантропов

Максимум упадка фауны хищников приходится на миндельское время. Только во второй половине миндель-рисского межледниковья начинается новый подъём волны в истории хищников, — как бы их возрождение, но уже без махайрода.

А пока что, в существенно новых условиях жизни и смерти растительноядных млекопитающих, по-прежнему обильных, естественный отбор привёл к возникновению новой линии плотоядных высших приматов. Антропологи многое могут сказать о телесных изменениях, отличающих их от австралопитеков и мегантропов. Археологи многое могут сказать о видоизменениях связанного с ними «древнего камня» и о динамике этих изменений в нижнем плейстоцене, но экологи могут сказать лишь немногое, — однако столь важное, что это может послужить ключом к реконструкции экологической ниши плотоядных высших приматов в целом: следы этих существ, т. е. их кости и остатки их жизнедеятельности, преимущественно в виде обработанных камней, связаны с водоёмами. За исключением очень немногих неясных случаев, археоантропы, их стойбища, их места добывания пищи привязаны к побережьям — речным, озёрным и морским, к устьям и наносам четвертичных рек, к топким местам. Это были животные и не лесные, и не равнинные, а околоводные.

С другой стороны, для реконструкции их экологии мы располагаем данными о так называемом хазарском фаунистическом комплексе, особенно раннего его времени; широчайшие параллели хазарского комплекса в Европе и Азии были указаны В. И. Громовым [371]. Хотя в хазарском комплексе мы уже не находим некоторых травоядных, как южные слоны, этрусские носороги, лошади Стенона и др., в общем в это время «крупные травоядные достигли своего расцвета как по количеству (видов), так и по площади распространения» [372]. В состав хазарской фауны входили такие крупные травоядные, как трогонтериевы и древние слоны, эласмотерии, носороги Мерка, громадные длиннорогие бизоны, очень крупные большерогие и благородные олени, крупные верблюды, крупные формы южных лошадей, как и более мелкие северные лоси и др. Этот расцвет травоядных, несомненно, является плодом миндельского и первой половины миндель-рисского времени, когда за ними хищники охотились всё меньше и меньше. Сокращение мира хищников лишь в очень малой мере возмещалось весьма вероятным фактом огромного размножения пернатых хищников. Но, разумеется, даже самые крупные из них не выполняли функции убийц больших травоядных животных, максимум, они могли добивать умирающих.

Итак, эпоха исчезновения махайродовой фауны совпадает со временем возникновения и существования ряда морфологических вариантов или видов околоводных троглодитид — существ с более развитым мозгом и ассортиментом экзосоматических органов (в основном обработанных камней), чем их предки — австралопитеки, включая Homo habilis с их искусственно обработанными гальками.

Вернёмся к коренному экологическому понятию биоценоза. Как мы уже знаем, «возможности вселения и существования в сообществе какого-либо вида зависят от удовлетворения его минимальных потребностей при существующих физико-химических и биологических условиях существования. Во многих случаях это может быть связано со способностью вида к конкуренции с уже живущими в сообществе (в случае „насыщенного“ биоценоза. — Б. П.). При этом возможно как вытеснение одного вида другим, так и взаимное ограничение их численности, разделение ниши или образование из одной прежней двух новых ниш». Случай же «ненасыщенного» биоценоза подразумевает наличие «свободных» экологических ниш. Эта терминология, разумеется, условна: экологические ниши не существуют независимо от занимающих их видов [373].

Мы видели, как наидревнейшие троглодитиды внедрились в биоценоз, заняв свободную или почти свободную экологическую нишу. Но, может быть, надлежит вообразить, что в начале плейстоцена они уже потрясли всю его структуру? Можно ли, например, предположить, что археоантропы вытеснили и спутников махайрода? Нет, и малочисленность и крайне слабая вооружённость этих Homo habilis и Homo erectus исключает такое предположение. Они не могли ни прямо истребить махайродов, ни косвенно вызвать сокращение их численности, истребляя их кормовую базу. Последнее, как мы видели, противоречит фактам. Иной вопрос, не включались ли питекантропы в биоценоз в связи с вымиранием махайрода, а также его спутников, т. е. в связи с освобождением их экологических ниш? В общем, положительный ответ на этот вопрос представляется вероятным. Достаточно напомнить, что в Америке, где махайроды сохранились до верхнего плейстоцена, не происходило в течение всего этого времени и расселения каких бы то ни было видов троглодитид. Но, разумеется, это не значит, что в Старом Свете питекантропы стали охотиться и питаться точно так же, как делали махайроды. Связь вымирания махайрода и внедрения в изменившийся биоценоз археоантропа гораздо более сложна и косвенна.

По-видимому, лишь очень немногие представители этих узкоспециализированных плиоценовых форм высших приматов выдержали экзамен естественного отбора и перешли в плейстоцен, где однако для этой части их открылись с дальнейшим упадком хищников совершенно новые возможности и пути развития.

Итак, согласно изложенной гипотезе, предшественники археоантропов ещё не были хищниками-убийцами. Это были всеядные, в немалой мере растительноядные, но преимущественно плотоядные высшие приматы, пользовавшиеся обкалываемыми камнями как компенсацией недостающих им анатомических органов для расчленения костяков и разбивания некоторых костей животных, может быть, и для освобождения их от ещё одной «оболочки» — остатков мяса, которое, как можно допустить, само по себе ещё не стало привлекательной пищей для австралопитеков. Однако для умерщвления животных никаких ни анатомо-морфологических, ни локомоторных, ни нейрофизиологических новообразований у них не было.

В нашем распоряжении немного источников для палеоэкологической реконструкции образа питания и жизни следующей эволюционной формы — археоантропов. Это — костные останки питекантропов, синантропов, атлантропов, гейдельбержца; дошелльские, шелльские и отчасти ашёльские «орудия», немногие известные обитаемые пещеры; сопровождающие кости нижнеплейстоценовых животных. Однако один круг источников ещё не подвергался достаточному анализу: упомянутые ландшафтные, географические условия почти всех этих находок, а именно их близость к водоёмам, на них мы и обратим сейчас главное внимание.

Долгое время считалось, что подавляющая масса нижнепалеолитических находок известна лишь в сильно переотложенном, вторичном залегании. Орудия, находимые археологами в галечниках речных террас, в древних речных и озёрных наносах, представлялись снесёнными в четвертичные реки и озёра водными потоками из каких-то размытых неведомых нам стоянок. Такое представление закрывало путь к уяснению биотопов и условий жизни существ, делавших эти орудия.

Однако накопление знаний приводит мало-помалу к коренному изменению представлений на этот счёт. Так, например, было признано, что в классическом местонахождении шелльских орудий, вблизи устья р. Соммы у Аббевиля, они находятся в первичном залегании (in situ). Подобных фактов становилось всё больше.

Приведу пример из собственных наблюдений. В 1955 г. я участвовал в работах экспедиции В. П. Любина по нижнему палеолиту Юго-Осетии. Рубила ашёльского (может быть, шелльского) типа здесь выявляются путём систематического обследования оврагов, прорезающих древние береговые террасы рек Большая Лиахви, Большая (Метехская) и Средняя (Оконская) Проне. Эти овраги, параллельные друг другу и перпендикулярные пойме реки, представляют как бы огромные археологические природные траншеи в террасах.

Находки в них нижнепалеолитических орудий дают право заключить о рассеянности этих орудий на площади многих квадратных километров нижнечетвертичного галечного (вернее, щебенчатого) берега, прибрежного мелководья реки. Ряд наблюдений говорит о том, что орудия не были принесены сюда рекой откуда-то сверху. Так, если бы река длительно несла эти орудия, мы находили бы их не только на береговых террасах, но и в русле, по крайней мере, на тех участках, где горные препятствия образуют теснины и где поэтому ни с одной стороны нет никаких террас. Но орудий там нет. Следовательно, орудия связаны именно с берегами, они отлагались не вместе с береговой скатанной щебёнкой, а на береговом склоне или в мелководье возле берега, впоследствии же перекрывались новым накоплением скатанной щебёнки. Это не исключает, конечно, того, что известное время эти орудия перемещались и окатывались водами горной реки. Однако юго-осетинские рубила хотя и окатаны, но незначительно, во всяком случае, неизмеримо меньше, чем окатана горными реками та щебёнка, среди которой мы их находим. Очевидно, что они не лежат точно в том самом месте, где некогда были оставлены в воде или у воды. Но ещё очевиднее, что они оказывались тут не в результате поздних переотложений и не принесены водой особенно издалека, а находятся как бы в первичном залегании — в той части течения указанных рек, где последние, спустившись со склонов, изливаются на равнину, теряя тут свою стремительность, становясь более широкими и мелкими, откладывая наносы, подчас распадаясь на мелкие потоки и ручьи, текущие среди обширных галечно-щебенчатых пляжей. Несомненно, что таков был биотоп тех древнейших троглодитид, от которых остались эти орудия. Несомненно, что их жизнедеятельность тысячелетиями в какой-то мере протекала здесь, у самой воды, может быть отчасти в воде, в которой они и теряли подчас свои орудия.

От этого частного примера вернёмся к общей постановке вопроса. Нельзя, разумеется, отрицать, что в ряде случаев нижнепалеолитические находки сделаны в условиях поздних переотложений. Но наличие убедительных фактов первичного залегания в береговом галечнике или «бичевнике» снимает необходимость и в переотложенных находках обязательно искать результат смыва их водами из стоянок, расположенных где-то вдалеке от берега реки или озера. Напротив, представляется возможным утверждать, что жизнь этих троглодитид была тесно и неразрывно связана с берегами водоёмов или с речными руслами. Напомню, что находки костных остатков яванских питекантропов, гейдельбергской челюсти, синантропов связаны с древними реками, причём в последнем случае в бесспорно первичном залегании, а алжирских атлантропов — с местом впадения реки в древнее озеро. Просмотр публикаций по нижнему палеолиту всего мира показывает, что в подавляющем большинстве случаев, где геологические условия описаны с достаточной полнотой, мы обнаруживаем связь местонахождения с рекой, изредка с озером, морским побережьем. Классические находки нижнего палеолита связаны с ранне-плейстоценовыми террасами Марны, Сены, Соммы, Темзы, Мансанареса и т. д. Может быть, лишь немногие местонахождения клектонского типа являются «сухопутными», что, впрочем, тоже ещё требует проверки.

Посмотрим на нижнепалеолитические местонахождения СССР. С четвертичными речными отложениями связана вся группа абхазских местонахождений (Яштух и др.), находки в бассейне р. Кубани (Бакинская, Фортепьяновка), Хрящевский на Северном Донце, Круглик на Днепре, Выхватинцы и Лука Врублевецкая на Днестре, Арзни в Армении. Нарушением закономерности выглядит лишь местонахождение Сатани-дар в Армении, где следов реки и речных отложений не наблюдается. Однако современному ландшафту нельзя доверять, так как вулканическая деятельность была в горной Армении активной и в четвертичное время. По словам М. З. Паничкиной, «мощный покров четвертичных лав маскирует в значительной степени древний рельеф и исключает тем самым возможность восстановления его морфологических особенностей, характерных для раннечетвертичного времени». Молодые лавы растекались, в частности, по древним долинам, заполняя их. У горы Богутлу, с нижних склонов которой, как и с вершины соседнего холма Сатани-дар, происходят нижнепалеолитические находки, сейчас нет остатков древних водных потоков, но, продолжает М. З. Паничкина, «следы их, возможно, уничтожены вулканическими и эрозионными процессами позднечетвертичного времени» [374]. Между прочим, всего в 4–5 км от нижнепалеолитического местонахождения сохранилось сухое русло исчезнувшей реки — Мастара, которое, может быть, само представляет позднее остаточное русло ещё более древней реки, протекавшей у подножья Богутлу, на берегах которой некогда и отложились нижнепалеолитические орудия. Может быть, здесь была не река, а горное озеро. Наконец, ещё один нижнепалеолитический памятник СССР, а именно нижний слой грота Киик-Коба в Крыму, судя по всему, не связан ни с каким крупным водоёмом. Но он как раз может быть сопоставлен с памятниками клектонского типа или относится к концу ашёля — началу мустье, когда связь с водоёмами вообще уже не характерна.

Если мы сравним карту нижнепалеолитических местонахождений с картой мустьерских местонахождений, особенно первой половины мустье, мы увидим, что последние в значительной степени, хотя и не полностью, теряют связь с большими водными артериями, сдвигаются к водоразделам, в том числе и в горы. Для позднего мустье и особенно для верхнего палеолита снова вырисовывается связь многих стоянок с руслами и бассейнами больших рек, но всё же далеко не в той почти всеохватывающей степени, как в нижнем палеолите.

Итак, археоантропы были почему-то в высокой степени водолюбивы и тесно привязаны к совершенно специфическому биотопу — к берегам водоёмов, преимущественно к берегам больших нижнеплейстоценовых рек, нередко к их устьям и дельтам.

Чем это объясняется? Прежде всего, надо отбросить мысль, будто потребностью в речном галечнике для изготовления орудий. Такая мысль высказывалась [375], но она опровергается тем фактом, что в ряде случаев орудия, находимые в речных отложениях, изготовлены из такого сырья, которого в этих отложениях вовсе даже и нет. В качестве примера приведу опять нижнепалеолитические местонахождения Юго-Осетии. Найденные здесь рубила и другие изделия изготовлены из андезита, вулканической породы, причём данный тип андезита никогда не встречается в галечнике и речной щебёнке, но хорошо известен в горах в 20 и более км от мест находок орудий; желвачная корка, сохранившаяся на части орудий, не валунная, а характерна для выходов коренной породы. Данный тип андезита настолько чужд петрографическому комплексу речных отложений, что, по словам В. П. Любина, заметив в разведываемом районе древних террас такой камень на земле, «смело поднимай его как нижнепалеолитическую находку». Совершенно очевидно, что в этом случае, как и в некоторых других, материал или заготовки для орудий доставлялись на берег реки, причём доставлялись даже издалека и с большими усилиями. Значит, дело не в том, что орудия тут изготовлялись, а в том, что они тут употреблялись.

Другое объяснение, которое предлагалось, состоит в том, что берега рек — это места максимального богатства и скопления фауны. Здесь «древнейшие гоминиды» якобы успешнее всего могли охотиться. Можно было бы много соображений противопоставить такому представлению о пойме нижнечетвертичных рек и её обитателях. Но пока достаточно указать на одно наблюдение, которое требует поиска совершенно других путей мысли. А именно, нижнепалеолитические местонахождения приурочены к трём довольно специфическим орографическим ситуациям: во-первых, к излучинам или крутым изгибам горизонтального профиля русла, во-вторых, к главному изгибу вертикального профиля горных рек, т. е. стыку их падения со склонов и равнинного течения, в-третьих, к их устьям — при впадении в море, иногда в другую реку, в озеро.

Примеры первого рода особенно многочисленны. Скажем, во Франции классические места нижнепалеолитических находок в окрестностях Амьена находятся у самого крутого поворота во всём течении Соммы, с запада на север, в форме угла. Известные места находок на Марне, в том числе Шелль, приурочены к самому извилистому отрезку её течения. Изучение карт нижнепалеолитических находок даёт наглядное представление о множественности, постоянстве таких ситуаций. Между прочим, пещера Чжоу-Коу-дянь также находилась у изгиба древнего русла реки. Из местонахождений в СССР характерными примерами являются Круглик — на самом главном изгибе Днепра, Хрящевский — на изгибе Сев. Донца, недалеко от впадения в Дон, Лука-Врублевецкая — на крутом изгибе («луке») Днестра, прямо против впадения речки Сурши [376] и др. Для второго случая, т. е. рек в предгорьях, характерны описанные местонахождения в Юго-Осетии [377]. Для третьего, т. е. устий рек при впадении в море, — местонахождения в Абхазии, при впадении древней р. Гумисты и др. в Чёрное море [378], так же как и расположение известного грота Обсерватории во Франции на берегу Средиземного моря недалеко от впадения р. Руайа. Список можно продолжать. Подавляющую часть нижнепалеолитических находок, если геологические их условия описаны детально, удаётся отнести к одному из этих трёх случаев.

Следует поставить вопрос, есть ли что-либо общее между этими тремя, казалось бы, столь различными географическими ситуациями? Оказывается, есть. Во всех трёх случаях налицо отмели в русле или у одного из берегов реки, и только в этих трёх случаях отмели и наблюдаются, как учит наука о реках — гидрология суши. Течение реки неминуемо образует излучины, причём происходит процесс размывов на одном берегу и отложений продуктов размыва на другом берегу, ниже по течению. Эти отложения, тянущиеся от выпуклого берега, называются косами. Соединение поперечных кос от двух излучин может образовать перекат, т. е. широкую мель, пересекающую русло по косой линии. Если обычные излучины, косы и перекаты понемногу перемещаются вниз по течению, то там, где коренной рельеф местности круто поворачивает русло, отмели и косы у выпуклого берега носят гораздо более постоянный характер. Далее, для течения горных рек характерны резкие изменения глубин и скорости течения, особенно при переходе от гор в предгорье и равнину, что сопровождается интенсивным отложением наносов. Мелкие места часто усеяны камнями. Наконец, в устьевой части река имеет наименьшие уклоны, течение её подпирается волновыми и ветровыми влияниями со стороны моря, происходит усиленное отложение наносов. Здесь образуются мелководные дельты или широкие мелкие устья. Точно так же впадение в реку значительного притока или эрозия больших оврагов способствует отложению наносов и образованию перекатов — мелких, но с убыстрённым течением [379].

Итак, оказывается, троглодитиды нижнепалеолитического времени жили и кормились преимущественно у этих самых обмелений различного происхождения. А это может означать только одно: они действительно искали места, где скоплялась наиболее обильная фауна, — но только это была фауна не живая, а мёртвая.

Чтобы представить себе как эти устья, отмели, косы и перекаты играли роль аккумуляторов трупов и останков крупных четвертичных животных, вспомним о «великих кладбищах», например, на Волге. Интерес к огромным размываемым водой скоплениями костей четвертичных животных на Средней Волге возник уже давно. Сначала Ососков, затем Яковлев, Павлова, Громова, Мензбир, Беляева, Прокошев, Николаев, Бадер, наконец, в 1953 г, Паничкина и Верещагин описали эти скопления. Особенно велики «кладбища», образовавшиеся в четвертичное, а именно, по-видимому, миндель-рисское время на косах и перекатах там, где сейчас полуостров Тунгуз, острова Хорошенский, Бектяжский и Вороний, близ нынешних населённых пунктов Чёрный Яр, Мысы, Ундоры, Красновидово, Красная Глинка и др. В общем, дело идёт о самом извилистом участке течения Волги (между Казанью и Куйбышевом), а указанные пункты неизменно приурочены к отдельным изгибам русла; предполагается, что здесь находились древние устья Волги. В некоторых из этих пунктов скопления костей исчисляются многими тоннами, хотя их уже с давних времён целыми баржами вывозили отсюда на заводы для выжигания извести. Н. К. Верещагин пишет: «Если учесть, что на бечевник выбрасывается и остаётся незамытой только небольшая часть костей и что весь этот процесс повторяется в половодье ежегодно на протяжении веков, можно поразиться тому поистине колоссальному количеству трупов зверей, которые накапливались и захоронялись на протяжении тысячелетий в поймах рек. Число захороненных скелетов крупных животных в таких костеносных линзах достигало многих сотен тысяч для одного лишь такого отрезка долины Волги, как от Казани до Ульяновска» [380]. Очень важно подчеркнуть, что, как видно по костным остаткам, на этих отмелях или устьях древней четвертичной Волги аккумулировались, по большей части, не кости давно умерших животных, волочимые течением до дну, вымываемые из давних захоронений и т. д., а целые трупы, которые уже в дальнейшем разложились и были занесены песком и галечником здесь же на месте.

У исследователей волжских «великих кладбищ» животных не раз уже возникало предположение, что в четвертичное время эти скопления трупов могли привлекать первобытных людей. Так, М. Д. Мензбир писал: «Возможно, конечно, что человек употреблял для своих целей и животных, погибших не от его рук… Местные условия могли благоприятствовать накоплению трупов на одном участке, и может быть, это накопление дало мысль людям — современникам погибавших животных — устроить своё становище именно в этом месте» [381]. Сходную мысль высказал О. Н. Бадер по поводу волжских скоплений костей четвертичной фауны, подчеркивая, вслед за Беляевой и Прокошевым, что наблюдающееся сохранение костями их анатомического порядка могло иметь место только в случае разложения трупов в пункте их находки и совершенно невозможно при переотложении костей в аллювии. «Весьма правдоподобно, — продолжает Бадер, — что после спада воды места массовой гибели животных благодаря изобилию на них не вполне испортившегося мяса, кож, костей привлекали людей, которые, оставаясь на этих местах более или менее длительное время, должны были оставлять свои следы в виде каменных орудий, расколотых костей и т. п.» [382]. Предположение О. Н. Бадера вполне подтвердилось: М. З. Паничкина нашла в трёх из вышеперечисленных пунктов скопления костей, а именно в урочище Тунгуз на Бектяжском острове и в урочище Красная Глинка, хотя и немногочисленные, но бесспорные нижнепалеолитические орудия [383]. К ним надо добавить найденное прежде в Самарской губернии на берегу Волги ручное рубило (Бадер).

Однако пример Волги и средневолжских четвертичных местонахождений вовсе не типичен для нижнего палеолита. Он взят нами не для иллюстрации условий жизни археоантропов, а лишь для иллюстрации роли отмелей и кос, в том числе на местах древних устьев четвертичных рек, в аккумуляции трупов животных. Деятельность троглодитид в данном случае невелика, и пример не потерял бы своей ценности, если бы её тут и вовсе не наблюдалось. На р. Урале существует 38 костеносных пляжей с фауной как плейстоценовой, так и голоценовой. Известны скопления костей четвертичных животных на речных отмелях Дона (район Костенок) и Днепра (Кирилловская стоянка, Канев). Примером гигантского скопления останков четвертичных животных в устьевых выносах рек могут служить издавна известные места добычи мамонтовой кости на Ново-Сибирских островах. Эти скопления трупов мамонтов, а также других травоядных образовались на отмелях в выносах рек Лены, Яны, Индигирки. По свежести костей и подчас сохранившимся остаткам мяса и кожи, можно заключить, что по этим рекам сносились к устью именно целые трупы бесчисленных животных, а в устье аккумулировались и благодаря арктическим условиям длительно консервировались. Здесь пока не доказана деятельность четвертичных предков человека [384].

В других же случаях, наоборот, физические условия накопления отложений привели к полному исчезновению следов трупов животных, некогда собиравшихся на отмелях, зато сохранив до нашего времени каменные орудия этих предков человека. В частности, все без исключения горные реки, даже в нижнем, равнинном течении, не сохранили костей четвертичных животных, так как эти кости, несомненно, в конце концов, истирались камнями в порошок и уносились водой. Но оставшиеся в галечниках каменные нижнепалеолитические орудия, как, например, юго-осетинские или абхазские, говорят о том, что в раннем плейстоцене здесь на отмелях были эти скопления трупов животных. О том же говорят, скажем, и шелльские рубила, собранные на бечевнике у Луки-Врублевецкой. Но в разных местах нижнепалеолитических находок кости животных могли быть уничтожены разными физическими и химическими факторами. Наконец, в третьем случае, как в классических отложениях нижнечетвертичных галечников некоторых европейских, в частности, французских, рек, скопления костей животных и нижнепалеолитические орудия сохранились в совместном залегании.

В сочинениях всех палеонтологов, занимавшихся изучением указанных скоплений костей ископаемых животных, есть один пункт, который, как кажется, поддаётся критике. Это — мнение, что массовые скопления костей в местах таких захоронений обязательно подразумевают предшествующую массовую гибель животных от каких-то экстраординарных, катастрофических причин — эпидемий, наводнений и т. п. Иногда это было, несомненно, так, о чём говорят некоторые наблюдения нашего времени. Вот картина, описанная Ч. Дарвином в Аргентине во время его путешествия на корабле «Бигль». В аргентинских пампасах хищники малочисленны, при засухах стада диких травоядных, а также и домашний скот, брели к болотам и рекам. «Один очевидец передавал мне, — писал Дарвин, — что скот тысячными стадами бросался в реку Парану, но истощённый от голода, был не в силах выкарабкаться на илистые берега и тонул. Рукав реки, протекающей у Сан-Педро, был до того переполнен гниющими трупами, что, как говорил мне капитан одного судна, по реке нельзя было плыть из-за вони. Без сомнения, в реке погибали таким образом сотни тысяч животных; их разложившиеся трупы видели плывущими вниз по течению, и многие, по всей вероятности, погрузились на дно залива Ла-Платы». Это наблюдение, говорил Дарвин, может пролить свет на ставящий геологов в тупик вопрос — почему иногда находят погребёнными вместе огромные количества костей разнообразных животных [385]. Ныне геология породила особую дисциплину об этом — тафономию. Но мы не знаем, на чём следует сделать акцент в сообщении Дарвина: на исключительности данной ситуации при редких засухах или на регулярности, может быть, даже стойком характере описанного явления. В других случаях наблюдения прямо говорят об экстраординарных обстоятельствах. Вот сообщение, невольно вызывающее ассоциацию с находками костей питекантропов среди множества останков других четвертичных животных на о. Ява. В 1852 г. произошло извержение вулкана Клут в восточной части этого острова. По словам очевидцев, огибавшая вулкан большая судоходная река Бронтас вздулась и высоко поднялась, — в её воде было много вулканического пепла, пемзы, цвет воды стал чёрным. Река несла массу сваленного леса, а также трупов животных, в том числе буйволов, обезьян, черепах, крокодилов, даже тигров, так что под напором всего этого был сломан большой мост [386].

Но какой характер носило накопление животных трупов в четвертичное время? На этот вопрос косвенно отвечает основатель тафономии И. А. Ефремов: постепенное накопление животных останков в озерах, болотах, дельтах рек не играло заметной роли в образовании более древних костных скоплений, т. е. там чаще действовали чрезвычайные обстоятельства вроде эпидемий и мора. Напротив, именно постепенное накопление приобретает всё большее значение для молодых геологических периодов — для верхнего кайнозоя и четвертичного периодов [387].

Однако при конкретных исследованиях над умами учёных всё же тяготеет стремление к поиску каких-либо нерегулярных, исключительных причин для истолкования и этих молодых, четвертичных костных скоплений. Сам И. А. Ефремов, в особенности же Н. К. Верещагин, специально анализировавший четвертичные речные захоронения русской равнины, не отказываются от поисков экстраординарных факторов массовой гибели животных, включая в число этих факторов половодья и периодические наводнения. Для нас очень важно проверить, необходима ли такая гипотеза, так как, если поступление трупов животных в воды рек и их оседание на речных дельтах, отмелях, косах, возможность их вылавливания у низких берегов и на мелководных перекатах носило узко сезонный или совершенно спорадический характер, оно не могло доставить постоянной базы питания археоантропам и служить постоянной основой их связи с данными биотопом.

Но почему мы должны представлять себе смерть в природе как экстраординарное явление? Мы уже говорили, что смерть столь же необходима, как и жизнь, и что число умерших особей в конечном счёте равно числу родившихся. Не забывают ли об этом палеонтологи, когда, видя кладбище, они обязательно ищут какую-то катастрофу?

Несомненно, побудительной причиной таких поисков служит то, что само образование кладбищ имеет разную интенсивность в разные эпохи. Но это различие может быть объяснено рядом причин, и в первую очередь сменой факторов смерти, так сказать «нормальных» для той или иной палеонтологической эпохи. По данным Н. И. Николаева и Н. К. Верещагина наиболее мощные костеносные линзы в речных отложениях и в коренных руслах рек русской равнины залегают в слоях миндель-рисского, но в западноевропейских реках они относятся также к миндельскому и гюнц-миндельскому времени.

Нам интересны те из факторов, которые сближали акт смерти с реками и вообще водными потоками. Впрочем, выразимся точнее. Палеоэкология требует, согласно Р. Ф. Геккеру, особенно при изучении наземных позвоночных, уметь различать, во-первых, место обитания организма, во-вторых, место его захоронения и, в-третьих, место его смерти. Иными словами, место смерти может не совпадать ни с обычным местом жизни, ни с местом захоронения, например, отложениями речных дельт, куда его останки могут быть снесены водой.

Реки отнюдь не являются основным местом обитания крупных млекопитающих, но они посещают реки для водопоя, переплывают их при кормовых кочёвках, находят в них убежище от жары, насекомых и отчасти от хищников, ибо хищники, хотя и умея плавать, уже не способны к нападению находясь в воде; для слонов струя воды из хобота служит серьёзным средством обороны. Но, будучи животными сухопутными, они относительно чаще и гибнут, находясь в чуждой стихии, т. е. в такой, к которой менее адаптированы. Особи слабые, больные, стареющие, так же как молодые, легко отстают от стада, переплывающего реку, и гибнут. Это наблюдается ныне в стадах северных оленей и сайгаков, теряющих некоторый процент поголовья при переправе через реку. Реки же раннечетвертичного времени имели подчас несколько километров и даже десятков километров ширины. Реки в этом случае играли роль важнейшего фактора естественного отбора, роль беспощадного истребителя части поголовья, т. е. ту роль, которую теперь всё меньше выполняли хищники. Крупные, тяжеловесные раннеплейстоценовые травоядные также легко увязали в речном иле при спуске на водопой и купанье, тем более трудно им было выбраться на крутой берег после водопоя, купанья или переправы.

Особо надо отметить гибель животных в зыбкой болотистой почве, по которой надо было пробираться к водопою. Классическую картину представляет проанализированное мною на месте нижнепалеолитическое местонахождение Вертешсёллеш в Венгрии. Здесь на глинистой почве отпечатались следы разных крупных животных, пробиравшихся к ручью, а также и следы археоантропа вместе с его кремневой утварью. Кости животных расколоты им, и скелеты расчленены на некотором пространстве по обе стороны бывшего ручья, но в самом русле скелеты лежат нетронутые и кремневых изделий не встречается. Это значит, что археоантроп использовал трупы тех, кто погибал, увязнув в заболоченной низине, но не мог добраться до тех, кто пошёл на дно в более глубокой части.

Трупы животных, погибших в болотных трясинах подобным образом, несомненно, тоже в немалой части оказывались в реке, ибо каждый ливень поднимал уровень воды во всех этих лужах, болотах, озерцах; тогда трупы всплывали, а стоки вод, уж не говоря о половодьях и ливнях, сносили их в реку вместе с разнообразными другими наносами. Так река постоянно собирала немалую часть погибших той или иной ненасильственной смертью животных, причём не только со своих собственных берегов, но и со всего своего бассейна или водосбора, т. е. ограниченной водоразделами территории, сток с которой направляется в главную реку и в её притоки. Реки играли роль превосходных мусорщиков природы.

Эта роль, конечно, ещё возрастала в периоды весеннего таяния снегов, паводков, когда из районов, подчас возвышенных, покрывавшихся на зиму снежным покровом, с потоками талых вод сносились трупы замёрзших или провалившихся под лёд, как и в приледниковые «талики», животных. Но это означало не сезонную исключительность, а лишь сезонное увеличение переноса трупов нижнеплейстоценовыми реками.

Таким образом, можно предполагать, что этот перенос совершался круглый год, хотя бы и неравномерно. Следовательно, данный источник питания для нижнеплейстоценовых троглодитид мог быть не временным, а постоянным и более или менее устойчивым, — впрочем, со значительным диапазоном колебаний находимой тут биомассы. Но, конечно, эти троглодитиды могли обитать или скапливаться только на берегах незамерзающих рек, например, стекающих с гор. Может быть, именно поэтому мы не находим их следов у многих мест скопления нижнечетвертичных отложений костей животных в замерзавших реках русской равнины.

По мнению подавляющего большинства геологов и палеогеографов, главные реки той эпохи были очень широкими, по крайней мере, в некоторых частях своего течения, хотя в других обильные воды их теснились примерно в том же русле, как и сейчас. Правда, были и периоды усиленного отложения наносов, связанного с обеднением водного потока, может быть, с сухим климатом во время роста ледников или, напротив, во время межледникового потепления. Но эти периоды были неизмеримо короче периода полноводья и энергичной деятельности четвертичных рек, как равнинных, так и подгорных, нёсших, в общем, огромные массы воды от таявших ледников [388]. Русла рек в миндельское и миндель-рисское время подчас не вполне оформлены, разливались на огромные пространства, ниже снова концентрировались в определённых берегах. В южных широтах обильные дожди плювиального периода порождали аналогичное многоводье рек.

Эти огромные массы воды несли в себе и немалую биомассу трупов животных, собираемых ими с огромных территорий. Но в то же время трупы, как бы они ни были многочисленны, рассеивались бы поодиночке в водных просторах и не послужили бы кормовой базой для троглодитид, если бы речные дельты, отмели и перекаты не оказались аккумуляторами, как бы специальными ловушками для этих сносимых водами трупов. Тут в единой точке концентрировался если не полностью, то хоть в известной мере запас мяса, сносимый с большого пространства и, может быть, в течение долгого времени.

Есть много оснований думать, что пребывание в воде надолго задерживало начало разложения трупа. Ледниковое, а в ряде случаев горное происхождение этой воды делало её не только относительно холодной, но и относительно асептичной. Трупы животных, очевидно, консервировались здесь в такой же безбактерийной среде, какую, скажем, сейчас представляют воздух и вода в высокогорных районах, вдали от человеческого жилья, где убитая и прикрытая от хищников дичь, может лежать неделями не разлагаясь.

Как показывает И. А. Ефремов, перенос реками трупов животных осуществляется тремя способами: в плавучем состоянии на поверхности воды, во взвешенном состоянии в водном потоке и, наконец, волочением по дну. Во всех случаях передвижение определяется гидродинамическими закономерностями переноса осадков. Чем свежее труп, чем меньше он разложился, тем меньше его удельный вес и тем, следовательно, меньше требуется сила потока для его перенесения. При этом он остаётся в плавающем, взвешенном состоянии. Перенос может осуществиться на весьма далёкое расстояние, ибо дальность переноса определяется только скоростью разложения трупа. Погружение на дно потока происходит лишь на поздних стадиях разложения, но и, опустившись на дно, труп, в силу своего меньшего удельного веса по сравнению с донными минеральными частицами и большего объёма, будет передвигаться в потоке быстрее этих частиц. Однако и не разложившиеся трупы принуждены осесть на дно в том случае, когда скорость потока уж слишком сильно упала, что, например, имеет место в дельтовой области (в том числе при впадении реки в озеро), в предгорном перегибе, у пологого выпуклого берега [389].

Итак, археоантропы, селившиеся у подобных мест, имели здесь возможность использовать трупы крупных животных. Археологические исследования местонахождений показывают, что при этом они искали поблизости возвышенности, даже горы, откуда можно было очень далеко просматривать водную поверхность. Не надо ни в коем случае представлять себе этот образ питания как постоянное изобилие или как спокойное ожидание, как «пассивный» способ получения пищи, как собирательство. Это было очень сложно — высматривать, поспевать, подчас вылавливать трупы в быстрой или глубокой воде и подтягивать к берегу, одновременно защищаясь против наседавших птиц и поджидавших шакалов, песцов, а то и куда более опасных врагов.

При осмотре нижнепалеолитического местонахождения Яштух на берегу Чёрного моря я убедился, что часть каменных находок принадлежит древнему галечному пляжу, а другая часть (отличаемая С. Н. Замятиным по состоянию кремня) — возвышающимся над берегом вершинам, откуда побережье далеко и хорошо просматривалось. Сходную картину представляют многие другие местонахождения. Можно думать, что эти возвышенные места служили не только для обзора водного зеркала и берегов, чтобы вовремя успеть спуститься и, может быть, подплыть к добыче, но и для затаскивания её туда в соперничестве с разными конкурентами. Очевидно, главным врагом и конкурентом для археоантропов являлись хищные птицы, которые, может быть, даже летели за плывущим трупом, особенно прибиваемым к берегу. Но как бы эти птицы ни были многочисленны и сильны, археоантропы были достаточно крупны, чтобы совладать с этим противником. Однако они очень нуждались в гротах и навесах, как и пещерах, чтобы укрыть от этих птиц часть мяса, а также, может быть, своих маленьких детей. Действительно, они пользовались гротами, навесами и пещерами, если только могли их найти.

Но выследить и подтащить пищу, присылаемую рекой, было ещё далеко недостаточно. Около туши слона или носорога человекоподобное существо, вооружённое только своими зубами и ногтями, обречено умереть с голоду, так как не найдёт на ней места, где можно было бы прокусить или разодрать кожу и добраться до мяса. Да и оторвать кусок мяса это существо было бы не в состоянии. Только та ветвь плиоценовых высших приматов, которая не только адаптировалась к питанию сначала мозговым веществом, затем мясом, но и сжилась с таким компенсирующим новообразованием, как употребление оббитых камней, имела шанс закрепиться на такой кормовой базе и развиться в этих новых экологических условиях.

Развитие выразилось в выделении в этом последнем новообразовании и на его основе ещё одного специального новообразования: такой особой формы оббитых камней, которая известна под названием рубящих орудий или ручных рубил и чопперов.

Вся совокупность нижнепалеолитических каменных изделий может быть разбита на две части: рубила и всё остальное. Хотя в этом остальном археологи усматривают прообразы разных будущих форм орудий, всё же дифференциация здесь ещё крайне нечётка. Это примерно тот же комплекс, который предшествует появлению рубил (дошелльские орудия), который сопровождает рубила в шелльское и ашёльское время («сопровождающий инвентарь»), а изредка встречается и помимо рубил («клектон», «аморфный инвентарь» и т. п.). Этим каменным инвентарём можно проделывать разнообразнейшие операции по разрезанию мяса и сухожилий, расчленению суставов, соскабливанию мяса с костей, отделению шкуры от мяса и т. д.

Какова же функция рубил? Отразился ли в факте появления рубил тот новый источник получения мясной пищи, который был описан выше? Может ли появление рубил служить подтверждением изложенной реконструкции образа питания археоантропов?

Большинство археологов признаёт нижнепалеолитическое рубило (как и чоппер) «универсальным орудием». Однако это не увязывается с его фиксированной формой, говорящей о строго определённом характере движения. Для обработки дерева ни этот характер движения, ни форма рубила не подходит. Правда, С. А. Семёнов с сотрудниками показали, что возможно с помощью рубила изготовить примитивную деревянную дубинку, обрубая у небольшого вывороченного из земли дерева ветви и корни. Но они не задумались над тем: нельзя ли достичь того же просто сильными руками, а главное — дубинки-то эти вымышленные, они недоказуемы. Да, как видим, они вовсе и ни к чему были этим падальщикам. К тому же рубило явно не приспособлено для нанесения боковых или косых ударов, оно годится лишь для удара остриём сверху вниз. Бессмысленно предположение о его назначении для выкапывания чего-либо из земли. Догадка, брошенная вскользь П. П. Ефрименко и некритически повторенная несколькими авторами, будто рубилами разбивали гнилые пни для добывания личинок, основана на недоразумении: низкие пни, привычные нашему глазу, это дело рук человека, в природе же, например, в тайге, деревья либо переламываются на более или менее значительной высоте, либо падают выворачивая корни.

Тщательными и вдумчивыми наблюдениями М. З. Паничкиной и С. А. Семёнова доказано одно: рубила, как и подобные им грубые рубящие изделия, использовались для очень сильных рубящих ударов сверху вниз, с одновременным режущим движением заострённым краем по направлению к себе [390]. К этому можно добавить, что удары наносились по предмету, находившемуся ниже груди человека или самое большое — на уровне его груди, так как только при этом условии возможно приложение полной силы. Что же это за предмет, который можно одновременно, т. е. почти одним и тем же движением, и рубить и резать, с которым к тому же было не управиться с помощью всего прочего комплекса режущих и скребущих орудий? Ответ представляется однозначным: это была туша крупного животного, кожа которого ни в одном месте не была повреждена и поэтому не поддавалась никакому подрезанию. Ещё один вариант «твёрдой оболочки», которую создала природа!

Таким образом, ручные рубила были, по-видимому, орудиями очень точного и ограниченного назначения. Их единственной, строго специальной функцией являлась первичная обработка туш крупных животных, приносимых к отмели или берегу водой. Сюда входит, прежде всего, вспарывание, т. е. прорубание шкуры, но, по всей вероятности, также и разрубание крупных сочленений, отделение членов и т. п. Вторичную обработку удобнее было производить комплексом остальных орудий (если не говорить о необходимости какого-либо рычага для раздвижения рёбер или позвонков, о чём будет сказано ниже).

В дошелльское время древнейшие троглодитиды обходились без ручных рубил. Очевидно, отсюда следует заключить, что тогда находилось ещё довольно много останков травоядных с уже ободранной кожей, объеденных. Это соответствует времени, когда вымирание хищной махайродовой фауны ещё только начиналось. Но позже для троглодитид стала уже вопросом жизни необходимость выработать новообразование для освоения совершенно цельных туш. Они обрели то, что природой в другом звене было утрачено: подобие клыков махайрода, предназначенное для прорубания, вспарывания толстой кожи травоядных.

Итак, археоантропы все ещё, как и австралопитеки, не имели никаких ни морфологических, ни функциональных новообразований для умерщвления крупных животных, для превращения в хищников-убийц. Они были по-прежнему узко специализированным видом высших приматов, приспособленным к трупоядению. Гипотеза об их охоте на крупных животных не может быть подтверждена никакими фактами. Исследователями, начиная от В. Зёргеля [391] и кончая С. Семёновым [392], было приложено много усилий для описания «ловчих ям», «гоньбы» (загонной охоты) и других якобы возможных в нижнем палеолите средств. Но всё это не подтверждено ничем, кроме этнографических примеров, относящихся совсем к другим эпохам развития человека, да и развития инстинктов у животных, служивших объектами охоты. В раскопках не найдено ничего сколько-нибудь надёжно подтверждающего такие догадки.

И вот, наконец, нечто обнаружилось! Правда, крохотный предлог, но зато для огромного обобщения: у питекантропов было деревянное оружие охоты — копья, дротики, рогатины, пики. Прежде это было только привлекательной для кое-кого умственной конструкцией. Раз оббитые камни явно не годятся для охоты, а охота мыслилась как нечто обязательное (иначе какие же это люди!), значит надо было вообразить деревянное оружие охоты, просто не сохраняющееся в геологических наслоениях так долго, как камни. И вот догадка как будто бы подтвердилась.

В 1948 г. у Лерингена (Нижнаяя Саксония, на р. Аллер), вместе с архаического типа каменным инвентарём была найдена между рёбрами древнего слона палка из тисового дерева длиной в 244 см. с заострённым и закалённым на огне концом. На счастье, опубликовавший эту находку Адам сам исключил возможность толковать эту палку как метательное оружие — копьё, ибо установил, что центр тяжести располагается ниже её середины. Остающееся предположение об охоте на слона с помощью пики или рогатины слишком неправдоподобно: такое оружие годилось бы не для преследования убегающего животного, а лишь против надвигающегося на охотника, или в случае, если последний подкрался бы под самое брюхо слона [393].

Найдены и ещё немногие обломки таких палок в нижнепалеолитических раскопках Клектон (Англия) и Торральба (Испания) [394]. Растут и ширятся догадки о «деревянном охотничьем оружии» нижнего палеолита, для изготовления которого якобы и каменные орудия служили всего лишь рабочим инструментом.

А, ведь, ларчик просто открывается. Не всякую операцию при разделке огромной туши произведёшь камнем и руками. Как, например, раздвинуть рёбра трупа слона? Тут ни каменные рубила, ни отщепы не помогут, нужен крепкий рычаг наподобие лома. Заострённая, да ещё закалённая на углях тисовая палка — изделие принципиально совершенно того же порядка, что и заострённые и тщательно обработанные камни. Словом, нет необходимости придумывать для этой палки функцию, существенно отличную от функций каменных орудий. При разделке туши слона, в частности, для расчленения рёбер, мог понадобиться длинный, как можно более прочный рычаг; палка с острым обожжённым концом годилась и для того, чтобы проткнуть толщу кожи и другие покровы; можно было пронзить насквозь отчленённую часть туши для переноски её вдвоём. Как бы ни были интересны и значительны эти находки, относящиеся, видимо, к ашёльскому времени, они не дают оснований для умозаключения об охоте. Всё остальное, что говорится о нижнепалеолитической охоте, не связано вообще с какими бы то ни было археологическими фактами, кроме факта совместного залегания нижнепалеолитических орудий с костями нижнеплейстоценовых животных. Но эта связь, как было показано, в действительности объясняется иначе.

Впрочем, упомянем единственную находку кости животного нижнеплейстоценового времени с вживлённым ещё при его жизни небольшим обломком кремня. Факт слишком единичный, чтобы служить достоверной основой для выводов. Это мог быть, скажем, исключительный случай, когда археоантроп принялся было за труп животного, но оно оказалось ещё не испустившим дух и от острой боли вскочило, унеся в ране этот осколок. Никаких сходных материалов не существует.

Нельзя не затронуть вопрос о растительной пище археоантропов. В высшей степени вероятно, что они продолжали ею широко пользоваться, однако стараясь ради неё не уходить слишком далеко от своего биотопа — от отмелей и побережий. Можно, конечно, допустить и более далёкие откочёвки за растительной пищей в моменты оскуднения основного источника корма. Но фактических данных для разработки вопроса о растительной пище почти нет. В пользу употребления такой пищи говорит лишь анализ состояния жевательной поверхности зубов. Из археологических материалов можно сослаться только на найденные в Чжоу-Коу-дяне косточки каких-то ягод, напоминавших вишню, и на обнаруженный там же орех.

Итак, согласно изложенному представлению, разнообразные археоантропы представляли собою весьма специализированный, занимавший узкую экологическую нишу род. Его существование связано лишь с определённой эпохой четвертичного периода, с особенностями её климата, ландшафта, фауны. Пожалуй, австралопитеки (и близкие им формы) были ещё более специализированы; может быть, они даже вовсе не потребляли и не умели использовать мясо — ели только мозговое вещество. Но и археоантропы были редким родом, кормовая база которого была очень специфической и ограниченной; родом, ареал которого был широк, а число особей незначительно. Особенность этого рода, сделавшая его важным звеном в антропогенезе, состояла в том, что он очень далеко отклонился от образа жизни, присущего другим приматам. По утверждению зоологов, бобры организованы особенно сложно и интересно по той причине, что они являются единственным видом среди грызунов, приспособившимся к обитанию в воде. Но эти троглодитиды неизмеримо больше отклонились от экологии отряда приматов. Будучи по происхождению преимущественно растительноядным, этот род питался мясом; будучи сухопутным, он добывал себе пищу в воде; обладая древними инстинктами не более чем для разбивания камнем орехов и раковин, затем — костей, он разбивал и обкалывал крепкие камни, от которых к тому же сыпались при этом искры.

Следовательно, в своей новой экологической среде он в ограниченной мере мог опираться на эволюционно более древние инстинкты своего отряда, на унаследованные издалека стереотипы поведения. Но он должен был вырабатывать много новых, молодых, небывалых в его родословном древе навыков и стереотипов. Значительное увеличение объёма и веса головного мозга этого животного является показателем грандиозности этих компенсаторных и приспособительных процессов, обилия тех новых физиологических механизмов, которые он должен был обрести.

Можно выделить три аспекта биологии археоантропов, особо важных для дальнейшего. 1) Достигнута высокая степень экологической специализации. 2) Сезонные или иного рода большие скопления особей в одном месте, о которых говорилось выше, вызвали острую необходимость формирования особых предохраняющих нейрофизиологических механизмов межиндивидуальных взаимоотношений — тормозящих и повальную заразительную имитативность, и стадное доминирование, словом — механизмы интердикции. 3) Возникшая ещё у австралопитеков, развивавшаяся на рассматриваемом этапе эволюции троглодитид, а наиболее бурно развившаяся позже, новая и весьма не простая система сигнальных и прочих сложных межвидовых адаптивных взаимоотношений особей данного рода с особями многих других видов зверей и птиц (хищники могли повседневно представлять опасность).

IV. Третий этап: образ питания палеоантропов

После крайней регрессии четвероногих наземных хищников, следующий фаунистический комплекс, хазарский, по терминологии советских палеонтологов, даёт уже картину нового расцвета других видов хищников. В хазарскую фауну входят характерные для неё формы, получившие название пещерных: пещерный медведь, пещерная гиена, пещерный лев (или тигро-лев), но кроме того также волк, лисица, корсак, бурый медведь. Было бы, конечно, неверно вообразить какой-то абсолютный и очень длительный вакуум в хищной части фауны между прежней фауной махайрода и фауной пещерных хищников хазарского комплекса. Против такого абсолютного вакуума свидетельствует то, что почти все перечисленные виды сформировались ещё в нижнем плейстоцене или даже в плиоцене [395]. Но их ареалы в до-хазарское время, видимо, до крайности сузились, находки их костей редки. С другой стороны, есть основание думать, что относительный вакуум наземных хищных был в то время отчасти восполнен огромным размножением пернатых хищников. Основанием для такой мысли служит адаптация нескольких перечисленных видов к пещерному образу жизни. Они не были постоянными жителями пещер, но что могло бы объяснить скопления их скелетов именно в пещерах? Изучение пещерного медведя, в том числе посещение ряда «медвежьих» пещер в Австрии и на Кавказе, привело меня к убеждению, что в комплексе экологических плюсов главным, хотя может быть и не единственным, было укрытие от небесных наблюдателей: хищные птицы нападали как на молодь, так и на дряхлых, умирающих или больных медведей. Они уходили в пещеры отлёживаться, отсиживаться, так как становились здесь невидимыми для разведки сверху, с неба. Особенно это относится к глубоким тёмным пещерам, но отчасти даже к навесам или гротам. Адаптация к пещерным убежищам оказалась в миндель-рисское время важным условием возможности нового размножения и распространения наземных хищников в их биологическом противоборстве с воздушными.

Сказанное относится, конечно, к тем областям, где ландшафтные условия позволяли и парение хищных птиц в воздухе, и нахождение пещер на земле. Но, если данное заключение верно, мы можем сделать вывод о значительном обилии крупных хищных птиц в предрисское время, хотя кости их, как и вообще птиц, палеонтологам попадаются редко, — по причинам, видимо, тафономического характера. Однако не вызывает сомнений само существование уже в плиоцене таких видов как орлы, стервятники, грифы, ягнятники, соколы и др. Они, как и вообще все представители современной орнитофауны, налицо в плейстоцене [396]. В упоминавшемся плейстоценовом местонахождении Ранчо да Бреа (Калифорния) в очень большом количестве найдены остатки грифов и орлов, скоплявшихся массами на трупах и погибавших с ними в вязких продуктах окисленных нефтей [397]. Этими птицами, очевидно, и были насыщены биоценозы эпохи максимального упадка наземных хищников.

Что касается дальнейших судеб хазарской фауны, то некоторые палеонтологи выделяют её обеднённый следующий этап под названием мустьерского фаунистического комплекса. Он приходится на время начала рисского, или днепровского, оледенения [398]. В мустьерской фауне уже нет носорога Мерка, эласмотерия, верблюда Кноблоха и других, зато появляются некоторые виды верхнепалеолитического комплекса: шерстистый носорог, мамонт, северный олень, песец. Крупные хищники остаются те же, что в хазарском комплексе. Хазарский и мустьерский комплексы характеризуют время их процветания. Но далее они, вернее, ведущие формы, начинают исчезать: в так называемом верхнепалеолитическом фаунистическом комплексе или «мамонтовой фауне» (верхний плейстоцен; рисс и вюрм) уже нет пещерного медведя и пещерной гиены, а к концу верхнего плейстоцена вымирает и тигро-лев (пещерный лев). Такова последняя интересующая нас волна в истории плейстоценовых хищников.

Вместе с фаунистическим комплексом хазарско-мустьерского типа судьба прямоходящих троглодитид снова критична: если предыдущий уровень определялся обилием нетронутых хищниками трупов крупных травоядных, смываемых водами, то теперь происходит резкое умножение и размножение хищников, а тем самым троглодитиды опять утрачивают свою экологическую нишу.

Разумеется, речь не идёт об абсолютном исчезновении прежних возможностей собирания мясной пищи у воды и в воде, как не исчезает приём разыскивания и разбивания тут и там длинных костей и черепов, характерный для первого этапа, но и то и другое теперь регрессирует как возможный источник питания. А в то же время численность троглодитид, навряд ли уменьшилась, она, вероятно, имела тенденцию возрастать, что вызывало острую конкуренцию, интенсивный естественный отбор и возникновение новых форм, порождённых этим кризисом, и приспособленных к новым экологическим условиям.

Мы знаем об этом скачкообразном прогрессе не только потому, что изменившаяся фауна хищников не привела к вымиранию или упадку троглодитид, но и по прямым костным останкам последних и по следам их жизнедеятельности.

Здесь нет надобности останавливаться на морфологии ископаемых палеоантропов: значительное число костных находок дало возможность антропологам детально описать её. Резюмируя, можно сказать, что при значительной полиморфности, в общем, перед нами, безусловно, высшая ступень развития семейства троглодитид. У всех видов рода Troglodytes налицо снижение питекоидных (сближающих с обезьянами) черт и признаков, т. е. дальнейший и ясно выраженный шаг дивергенции с понгидами. Это касается как строения черепа в его мозговой и лицевой частях, так и остального (посткраниального) скелета [399]. У всех этих «неандертальцев» в широком смысле — значительное увеличение как общего объёма головного мозга, так и, в особенности, его задней, т. е. сенсорной, в частности, зрительной области. В то же время можно предполагать у них значительный прогресс и обогащение локомоции бега, скалолазанья и пр. Наконец, налицо прогресс в эволюции кисти — её двигательных и тактильных возможностей [400].

Точно также появление и развитие палеоантропов знаменует существенный прогресс в морфологии обработанных и использованных ими камней. В терминах археологии это — вторая половина или конец ашёля и мустье. Характеристику этих новых приёмов обработки камня читатель найдёт в любых пособиях по каменному веку, а также в специальных исследованиях по первобытной технологии [401].

Возвращаясь ещё раз к нижнепалеолитическим рубилам, мы должны подчеркнуть, что они не оставались неизменными на протяжении нижнего плейстоцена. Определённая эволюция их замечается уже в шелльское время. При переходе к ашёлю и в ашёльское время эволюция становится более ясной и ускоряется. Каково же направление этой эволюции? Оно состоит, в основном, в усовершенствовании режущего края рубила. В конечном счёте, рубило из преимущественно рубящего орудия превращается в значительней мере в орудие разрезающее. Для нашей темы наибольший интерес представляет проблема происхождения и значения так называемой техники «леваллуа». Она возникает как раз в заключительной половине ашёля и сохраняется в течение всего занимающего нас времени. Суть её в том, что от толстой кремневой заготовки откалывались пластинки. Последние обладали острым краем, были явно не рубящими и не колющими, а режущими инструментами. Это значит, что по сравнению с нижним палеолитом функция обработанного камня смещается. Если раньше на первом плане стояла задача вспарывать и расчленять наружно не повреждённый, целый труп, то теперь вперёд выдвигается и уже доминирует задача резать само мясо. Ашёльские рубила ещё как бы сочетают в себе эти две задачи, но леваллуазские пластины, судя по всему, свидетельствуют о том, что теперь всё чаще приходилось иметь дело с трупами уже в той или иной мере раскромсанными зубами хищников. В хазарских отложениях, по сообщению Н. К. Верещагина, в отличие от более ранних, ясно заметны следы зубов хищников на многих костях зубров, носорогов, лошадей и особенно эласмотериев. Растерзанный хищниками труп — это уже не цитадель, как стеной окружённая толстой и крепкой кожей или шкурой, которую надо протаранить, а осваивать в нём надлежало именно само мясо, которое надо отрезать от костей, раскромсать на клочья.

Рассматриваемый третий этап характеризуется с точки зрения экологической тем, что «стоянки» или «памятники», т. е. места палеолитических находок уже не связаны обязательно с берегами и устьями четвертичных водоёмов, а сплошь и рядом сдвинуты далеко от них, на водоразделы. Конечно, и там палеоантропы нуждались в воде для утоления жажды, вероятно, также для вылавливания крабов, лягушек и другой мелкой добычи, но здесь не может быть речи о значительных сносах «падали» этой водой. Мустьерские находки лишь отчасти приурочены по-прежнему к берегам. Они теперь раскиданы в общем в очень неоднородных ландшафтах, в том числе и в горах. Можно оказать, что теперь налицо несколько вариантов нахождения мясной пищи не только там, где её преимущественно обнаруживали археоантропы, но также и всюду, где хищник застигал жертву или где систематически находились останки животных.

Это значит, что экология палеоантропов распадается на некоторое количество различных экологических ниш и способов добывания мясной пищи, несмотря на морфологическую общность рода и одинаковую популяционно-этологическую основу каменной техники. Биолога не испугает предположение о широкой вариабельности экологии одного и того же зоологического вида: бурый медведь, к примеру, имеет в разных зонах и ландшафтах весьма различный круг источников питания, жизненных повадок связанных с ними, пищевых стремлений.

Ниже я предлагаю краткий перечень намечающихся (но в очень разной степени исследованных и анализированных) вариантов подступов палеоантропов к мясной пище. Подчеркну, что эти варианты не предполагают абсолютную биологическую специализацию и, следовательно, в принципе не препятствуют неограниченному тасующемуся общению между особями. Но всё же расхождение этих вариантов в какой-то мере приспосабливало всякую популяционную группу к какому-либо ландшафту или кругу животных видов с их биологическими взаимосвязями, словом, к локальному биоценозу, и тем самым в некоторой мере благоприятствовало разобщению популяций (в особенности последнее может относиться к самкам с детёнышами).

1. Прямые отношения комменсализма между палеоантропами и тем или иным видом (может быть, точнее сказать, теми или иными особями) хищников-убийц. Палеоантропы держатся охотничьей территории данного хищника, приспосабливаются не слишком отставать от момента, когда тот забивает жертву и успевает утолить голод, после чего уходит от остатков трапезы или спит. Задача палеоантропа состоит в том, чтобы обогнать или отогнать других наземных и воздушных комменсалистов и паразитов, может быть, отрезать и унести часть добычи. Систематическое пользование частью плодов чужой охоты — явление известное в зоологии. Такие отношения, например, существуют между росомахой и рысью, между песцом и белым медведем. Несомненно, что описываемая ситуация, касающаяся палеоантропа, должна быть различной в зависимости от того, о каком роде хищников-убийц идёт речь, в частности, о представителях семейства кошачьих (тигро-лев, леопард, ирбис, гепард, рысь) или семейства собачьих (волк и другие). Можно предполагать особенно длительную пищедобывающую связь палеоантропов как раз с волками; до выведения из волков домашней собаки (а кости последней обнаруживаются уже в конце верхнего палеолита) прошло колоссально долгое время близких и сложных экологических взаимосвязей палеоантропов с волками. Допустимо думать о полуприрученном состоянии некоторых из них, об использовании враждебности между отдельными стаями, а также разновидностями. Известную шутку археологов: «собака человека в люди вывела», надо бы расширить, распространив её и на волков мустьерского времени.

2. Особняком следует поставить вопрос о симбиотических взаимоотношениях палеоантропа с гиеной. В отличие от современных видов гиен, плейстоценовая пещерная гиена, по-видимому, не была преимущественно комменсалистом или нахлебником при крупных хищниках, но и сама систематически вела охоту. В этом смысле и её следовало бы включить в предыдущий вариант. Однако мы не можем исключить здесь более тесного симбиоза с палеоантропом, большей степени взаимной выгоды от занятия общей пещеры, хотя, можно полагать, сменяя в ней друг друга в разное время суточной активности. Если же пещерная гиена всё же находилась преимущественно в отношениях комменсализма к большим хищникам, то отношения палеоантропа к ней самой должны быть названы субкомменсализмом.

3. Чрезвычайно много внимания не только археологов, но также художников и романистов привлекало так называемое медвежье, или альпийское мустье. Речь идёт о костеносных пещерах, содержащих останки несчётных поколений, подчас, сотен тысяч экземпляров пещерного медведя. Последний, со своей стороны, очень тщательно изучен, реконструирован, описан палеонтологами (в том числе, Абелем). «Медвежьи пещеры» нередко несут следы деятельности палеоантропов: обработанные камни ашёльско-мустьерского типа, признаки временного или даже длительного обитания.

Принято считать, что палеоантропы в соответствующих районах, в горах (а также и на равнинах, поскольку существовала и равнинная разновидность того же вида медведей) вели систематическую и опасную охоту на этого огромного зверя. Что касается опасности, то надуманность этого представления становится очевидной перед хорошо установленным фактом, что пещерные медведи отклонились от других представителей того же семейства медвежьих в сторону травоядности. В основном это были мирные существа, весьма изобильные в определённых биотопах, в большом количестве пасшиеся на альпийских лугах, травянистых горных склонах и в долинах. Конечно, при этом они были достаточно сильны и вооружены клыками и когтями для самообороны и поэтому хищники-убийцы на них, по-видимому, вовсе не нападали. Изучение костей пещерных медведей привело палеонтологов к заключению о быстро нараставших в среднем плейстоцене патологических изменениях, к представлению, что этот вид выродился сам собой, поскольку вредные и опасные мутации не выбраковывались. На этом основании И. И. Шмальгаузен пришёл к выводу, что пещерный медведь был обречён на прогрессирующее ухудшение генетического фонда и на патологическое вырождение самим фактом отсутствия в природе опасных для него врагов. Такое мнение можно считать хорошо аргументированным. А между тем, как сказано, авторы чуждые зоологии, уверяют нас в противном: у пещерного медведя якобы был грозный истребитель в лице охотников-неандертальцев.

Эта охота решительно ничем материальным не доказана, но зато щедро обставлена образами, порождёнными воображением. Вот для примера пассаж такого рода: «Не легко представить себе приёмы охоты на такого крупного и опасного хищника при несовершенстве охотничьего вооружения неандертальца. Силе и свирепости пещерного медведя человек мог противопоставить действия хорошо организованной сплочённой группы, внезапность нападения, хитрость, умение поразить зверя на расстоянии. Среди способов охоты можно предположить охоту облавой с задачей поднять зверя и загнать его в узкий горный проход, где его поражали из-за засады. Если раненый медведь уходил, предпринималась охота вдогон с добиванием зверя рогатинами и дротиками. Зверя подкарауливали у мест кормёжки, на водопоях, у солонцов, около падали и у выходов из занятых им пещер. Во всех случаях засады охотники располагались в безопасных местах на вершинах скал, откуда было удобно обрушивать заранее запасённые камни, брёвна, метать дротики. Нельзя также исключить возможность забоя животных с помощью каких-либо примитивных раздавливающих устройств, устанавливаемых в узких проходах, у входов в пещеры, около выложенных привад. Скалистые ущелья черноморских рек и закарстованные хребты с многочисленными пещерами и гротами как нельзя лучше способствовали успеху охоты такого рода» [402].

Автору хочется, чтобы так было, но это противоречит биологической действительности. Не было «людей» — были высшие прямоходящие приматы. Огромные и очень расплодившиеся медведи не были трудной добычей — они вообще не были добычей. Кстати, авторы, описывающие палеолитическую охоту, упускают из виду уроки и законы современного охотоведения. В наше время охота на бурого медведя основательно изучена, установлено совершенно точно, сколько экземпляров в сезон можно убить в некотором районе, чтобы не превысить биологического предела, после чего поголовье уже не сможет воспроизводиться и популяция будет обречена на нисходящую кривую убыли вплоть до исчезновения. Но независимо от чьего-либо сознания, разве не так же объективно обстояло бы дело, если бы палеоантропы действительно наносили серьезный урон поголовью пещерных медведей? Но они не наносили никакого урона.

В «медвежьих» пещерах мустьерского времени преобладают кости очень молодых особей или очень старых. Молодь здесь держали в безопасности от хищных птиц. Вся их смертность сконцентрировалась тут — повредившие себя, больные, неполноценные особи умирали под сводом пещеры, чтобы не умереть в когтях или в горном гнезде орла. Старые и слабые приходили под тот же кров и по большей части тут заканчивали жизнь. Палеоантропам достаточно было внедриться в этот мир, где их никто не боялся, так как они ни на кого не нападали. Я видел входы в несколько пещер такого рода (в Австрии и на Кавказе) и ни одна из них не была расположена так, чтобы на выходивших или входивших медведей можно было откуда-то сверху скидывать камни. Зато внутри, в полумраке пещеры, палеоантроп мог вполне безбоязненно и непосредственно наблюдать за протекавшей там жизнью, мог знать индивидуально многих из этих скончавшихся там великанов. Он мог и снаружи вовремя подоспеть к моменту смерти или, может быть, предсмертной беспомощности каждого из них, чей час пробил. Рассеянные там и тут на протяжении и в разных слоях этих, подчас очень глубоких, пещер, кремневые осколки и изделия, следы кострищ, рассказывают с полной очевидностью непредубеждённому взгляду, как всё это происходило в биологической действительности.

Надо отметить, что последние два рассмотренных варианта, соседство палеоантропа с пещерной гиеной и с пещерным медведем, в значительной степени объясняют, почему он сам может быть в немалой мере отнесён к числу «пещерных» существ. Это — гораздо более серьёзное основание, чем нередко приводимые мотивы его пещерного образа жизни: укрытие от ветра, дождя, холода, от хищных зверей. Откуда было взяться у них изнеженности, боязни непогоды? Это всё типичные антропоморфизмы исследователей. У палеоантропов были двоякого рода мотивы для пещерного образа жизни: а) те же, что у медведей или гиен, — укрытие молоди и умирающих или больных от видимости сверху, т. е. от птиц (плюс сокрытие от этого «небесного шпионажа» также запаса своей мясной пищи) и б) то или иное подобие симбиоза с указанными пещерными хищниками. Пещеры надолго стали характерным рефугиумом для палеоантропов, получивших заслуженное прозвание «троглодитов», т. е. пещерных жителей. Впрочем, мы сейчас увидим, что оно подходит лишь для части палеоантропов, но не может быть распространено на всех.

4. Лишь в самых приближённых контурах может быть очерчен другой образ пищедобывания этих плотоядных: следование непосредственно за стадами или, вернее, со стадами травоядных — хоботных, парнокопытных, непарнокопытных. Здесь роль хищника-убийцы как посредника, вероятно, снижена. Всё же можно различать два случая. а) Палеоантроп следует по пятам волков, идущих за стадом или нападающих на стадо, точнее на молодь или на старых и слабых; при этом волки нередко забивают много больше, чем могут съесть. б) Палеоантропы сами высматривают тех отстающих и умирающих, которых в определённом проценте неминуемо теряет всякое стадо. Впрочем, и тут вероятно соучастие волков и шакалов или хотя бы добивающих эти жертвы хищных птиц. Что специфично в обоих случаях для поведения палеоантропов, это — необходимость нести с собой, держать в руке режущий камень. Минимальный вес последнего, возможность максимально далеко занести его от места залегания кремня в виде заготовки или законченной пластины — вот, может быть, один из секретов «леваллуа», как и других мустьерских режущих и остроконечных изделий.

Миграции стад травоядных животных могли быть местными и небыстрыми, т. е. всего лишь сменой близлежащих пастбищ. Но палеозоологи предполагают также чрезвычайно далёкие и стремительные перемещения стадных животных, в том числе предковых форм современной лошади. Табуны совершали подчас быстрые пробеги через непригодные в качестве пастбищ территории — пустыни, солончаки и пр. Обязательно ли в таком случае и волки, и палеоантропы отставали и отрывались от них? Нет, на основании факта приручаемости лошади, несомненно, на десятки тысячелетий предшествовавшей появлению её одомашненного вида, допустимо представить себе, что в своём стремительном беге табуну легче было оторваться от любых хищных преследователей, чем от палеоантропов. Последние могли бежать какое-то время вместе, держась, чтобы не отстать, за гривы и хвосты, потом могли приспособиться и вскакивать на спины, благо этот симбионт бегущего коня или, скажем, слона, не представлял ни малейшей опасности, не провоцировал инстинкта самосохранения, а может быть и приносил стаду ту или иную биологическую пользу.

Мы тут затрагиваем такие гипотетические формы связи палеоантропов со среднеплейстоценовой фауной, которые не могут быть документированы обычными археологическими средствами. Но есть и такой вид источников, каким никогда не пользуется палеоантропология: отличия разных видов современных животных (зверей и птиц) в отношении антропического фактора: иные из них приручаются человеком сравнительно легко, поддаются дрессировке или даже склонны к синантропизму; другие мизантропичны — не поддаются ни приручению, ни дрессировке. Такое различие между видами не может быть случайным, как и не могли подобного рода инстинкты сложиться в короткое время. Они уводят зоолога в толщу четвертичного времени и позволяют наметить круг животных, с которыми палеоантроп находился в отношениях биологического контакта, не представляя для них ни малейшей опасности. Разве не заманчивый предмет — выяснить, почему индийские слоны отлично поддаются приручению и обучению, а африканские почти не поддаются? Но ко всему этому комплексу палеозоологических и вместе с тем палеоантропологических вопросов мы вернёмся в последнем разделе этой главы.

5. Опираясь на такие же зоологические древности, проявляющиеся в современных инстинктах и реакциях на антропический фактор, можно предполагать добывание палеоантропами мясной пищи с помощью нескольких видов крупных хищных птиц. Ещё в недавнее историческое время охота с помощью приручённых беркутов, а также ястребов, соколов и других пернатых убийц была хорошо известна, а в историческом прошлом была высоко почитаема.

6. Ещё один вариант представляет собою традицию, идущую от предыдущего этапа эволюции троглодитид: использование прибрежных отмелей и устьев рек для вылавливания трупов животных, сносимых водами. Автор этих строк в 1954 г. принимал участие в раскопках мустьерской стоянки близ Волгограда под руководством С. Н. Замятнина и М. З. Паничкиной. Стратиграфия и вся восстановленная картина этого классического памятника показывают, что он располагался на мысу при впадении большой реки в древнюю Волгу. Мыс этот спускался к самой воде и переходил в топь и мелководье. Некоторое число кремневых изделий найдено именно там, у подводной части мыса: мясо принесённых течением мёртвых животных (бизонов, сайгаков и др.) резали и кромсали тут же в воде или, может быть, хранили это мясо в воде. К подобному варианту можно отнести разыскивание и использование в пищу трупов животных на топких берегах озёр, на торфяных болотах и т. п.

7. Наконец, ещё один вариант, в большой мере скрытый от непосредственного изучения: морская добыча. Сюда относится, с одной стороны, выброс волнами на морские и океанские побережья всяческой, в том числе крупной живности, с другой стороны, ныряние за ней. В последнем случае палеоантроп вступал в биологические взаимоотношения со сложным миром морских хищников, может быть, опираясь, в той или иной мере, на подводные антагонизмы дельфинов с акулами и т. п., о чём опять-таки судить можно только по сохранившимся врождённым реакциям на антропический фактор у этих представителей подводного царства.

Читатель видит, что каждый из перечисленных вариантов заслуживал бы обширного обзора и обсуждения. Однако задача данного раздела состояла лишь в том, чтобы дать самую общую намётку для соответствующей проблематики среднеплейстоценовой зоологии — не фаунистики, а именно зоологии в самом полном современном смысле, т. е. включающей экологию, биоценологию, этологию. Без этого наука о палеолитическом времени принуждена будет оставаться на уровне загадок примерно следующего рода: палеолитический человек «должен был широко использовать всякого рода уловки, основанные на знании привычек зверя, так как его охотничье вооружение было слишком несовершенным для непосредственной борьбы, по крайней мере, с более крупными и сильными представителями животного мира» [403]. Незавидна позиция науки, признающей, что она не знает и не намеревается знать тех «привычек», «повадок» животных, которые знал и использовал наш четвертичный предок, раз речь идёт о фундаменте этой науки, об основаниях для веры в нижнее- и среднепалеолитическую охоту.

V. Рассмотрение одного примера: тешик-ташский палеоантроп и его биотическая среда

Недостаточно констатировать грандиозность задачи. Хочется проиллюстрировать сказанное хоть на одном-единственном частном случае. Для этой цели я выбираю известный среднепалеолитический, мустьерский памятник — грот Тешик-Таш. Я при этом не буду прибегать ни к каким археологическим параллелям, ни к каким сопоставлениям с другими палеолитическими памятниками, хотя на деле он принадлежит к первому из перечисленных выше вариантов. Выбор именно Тешик-Таша определился двумя причинами.

Во-первых, этот памятник образцово описан открывшим его А. П. Окладниковым и другими исследователями. В нашем распоряжении имеется коллективный труд археологов, зоологов и антропологов, всесторонне и с большой полнотой освещающий и неандертальского обитателя грота, и материальные остатки его жизни, и состав окружающей его фауны. Последнее обстоятельство особенно важно. Известно, что исследователи палеолитических памятников слишком часто пренебрегали, а на Западе многие и сейчас пренебрегают, изучением костей животных в целях уяснения образа жизни и биотической среды человека. Они сплошь и рядом ограничиваются выборочным определением ведущих видов животных в целях сугубо стратиграфических. Кости животных из Тешик-Таша, как и из ряда других палеолитических памятников СССР, подвергнуты самому тщательному и анатомическому, и статистическому изучению. Статьи В. И. Громовой [404] и П. В. Сусловой [405] о фауне млекопитающих и орнитофауне из грота Тешик-Таш дают надёжную базу для нашей задачи.

Во-вторых, Тешик-Таш отличается одной замечательной особенностью: природная обстановка здесь, в горах Байсун-Тау, отрогах Гиссарского хребта, была во времена неандертальца почти такой же самой, как и сейчас. В. И. Громова и А. П. Окладников неоспоримо доказали, что фауна, флора, геоморфологические черты местности, — всё это было тождественно или почти тождественно современным [406]. В то время как в других палеолитических памятниках мы принуждены реконструировать те или иные природные условия, которых сейчас нет, и, следовательно, рискуем сильно ошибиться. В данном же случае мы можем опираться на изучение существующей природы, на наблюдения зоологов и географов. Чем объясняется эта счастливая особенность — вопрос ещё окончательно не решённый. Указывается три возможных объяснения: 1) в Средней Азии не было в плейстоцене похолоданий, соответствующих ледниковым эпохам севера, и климат оставался более или менее постоянным на протяжении всего плейстоцена; 2) период похолодания в Средней Азии был, но время обитания неандертальцев в гроте Тешик-Таш предшествует ему (миндель-рисс), так что климат того времени как бы восстановился в современную эпоху; 3) неандерталец жил в гроте Тешик-Таш при климате более холодном (рисс), чем сейчас. Однако в отношении флоры и фауны этого различия не видно потому, что одновременно с потеплением происходил другой процесс — поднятие Гиссарского хребта. Если вследствие потепления границы леса абсолютно повысились (над уровнем моря), то и горы за это время поднялись примерно настолько, что грот Тешик-Таш сохранил своё прежнее положение на границе лесной и альпийской зон, т. е. он находится среди такой же как прежде флоры и фауны. Но нам важен сам результат. Когда в других палеолитических стоянках мы сталкиваемся с костями вымерших животных, мы в известной мере вынуждены оперировать с иксами: мы не знаем точно, каков был образ жизни данного животного, каковы были его «привычки» и «повадки», кто были его враги и т. д. А из фауны Тешик-Таша к вымершим животным относится одна пещерная гиена, да и та, по-видимому, почти тождественна живущим ныне пятнистым гиенам, остальные в неизмененном виде живут либо тут же, в том же месте, либо, как сибирский горный козёл («киик», или «тэк»), встречающийся сейчас в данном районе реже, чем винторогий козёл, маркур [407], или как леопард, живут в окрестных горных хребтах в тех же ландшафтных условиях. Относительно каждого из этих видов имеются обильные наблюдения, обширная зоологическая литература. Следовательно, биотическая среда тешик-ташского неандертальца может быть реконструирована со всей конкретностью.

Правда, нет никаких оснований утверждать, что костные останки из грота Тешик-Таш отразили все без исключения виды животных, обитавших в его окрестностях. Изучение современной фауны даёт некоторые важные дополнения (например, сипы и грифы). Но всё же список видов, которые были определены В. И. Громовой и П. В. Сусловой, производит впечатление большой полноты. Из млекопитающих здесь представлены: сибирский горный козёл (761 кость/38 особей), олень (1/1), лошадь (2/1), медведь (2/2), гиена, предположительно пещерная (1/1), леопард (2/2), многообразные грызуны, как то заяц-толай (2/1), пищуха (11/7), сурок (16/1), слепушенка (19/6), серый хомячок (11/6), полёвка (7/5), туркестанская крыса (1/1), лесная соня (1/1), мелкие мышиные (70). Из птиц представлены: азиатская каменная куропатка «кеклик» (9/2) и другая форма куропатки (2/2), скалистый, или каменный голубь (4/2), сизый голубь (6/2), ещё один вид голубя (2/1), утка (3/1), пустельга (6/2), совка (1/1), ушастая сова (1/1), чёрный стриж (2/1), белобрюхий стриж (1/1), грач (1/1), ворон (1/1), клушица (2/1), ещё одна форма из врановых (1/1), просянка (1/1), овсянка (3/2), трясогузка (1/1), конёк (2/2), чёрный дрозд (8/1) и другие (9).

Это была не просто биотическая среда тешик-ташского неандертальца, но такая среда, с которой он находился в тесном взаимодействии: ведь речь идёт о костях, найденных не где-либо в окрестностях его обитания, а непосредственно на месте его обитания, в сопровождении его каменного инвентаря и следов его огня. Каковы же были отношения тешик-ташца с этой средой? Естественно возникала, прежде всего, мысль, что все эти кости — остатки его охотничьей добычи. Эту мысль принимают как очевидную А. П. Окладников, В. И. Громова и П. В. Суслова.

Однако присмотримся, к каким конкретным представлениям должна будет привести нас эта посылка, что тешик-ташский палеоантроп охотился на все перечисленные 35 или более видов зверей и птиц. Охота на каждый вид должна была иметь свои большие технические особенности. Нельзя смотреть на далёкое прошлое глазами современного человека, который из ружья может стрелять в любую дичь. У мустьерского палеоантропа не было даже лука и стрел, с помощью которых можно охотиться на разнообразную дичь. Никаких других универсальных орудий убоя мы у него тоже не можем предполагать. Но сами обобщающие понятия «охота» и «дичь» тесно связаны с существованием именно универсального орудия убоя, которое благодаря действию на расстоянии в известной мере нивелирует видовые различия дичи. С того момента, как удалось её выследить и приблизиться к ней на нужную дистанцию, всё зависит уже только от меткости выстрела. Видовые различия дичи определяют только стадию выслеживания, подкарауливания, приманивания и т. п., что говорит о колоссальном многообразии приёмов, вследствие этого даже и при наличии универсального орудия убоя требуется значительная специализация среди охотников. Чем короче дистанция, необходимая для убоя, тем более возрастает значение стадии выслеживания, подкарауливания, скрадывания (или приманивания) дичи, тем большая требуется специализация приёмов, связанных с видовыми особенностями дичи. Это можно пояснить примером и из мира животных: наземные хищники-убийцы специализированы в среднем на убое более ограниченного круга видов, чем пернатые хищники, имеющие возможность преследовать добычу или падать на неё с огромной дистанции. Но тешик-ташского палеоантропа нельзя сопоставить с хищником, так как по скорости передвижения он, надо думать, уступал перечисленным видам и был неспособен их преследовать. Дистанция же, с которой он мог их убить, является совершенно минимальной, и вероятнее всего, что речь может идти лишь о контактном, а не дистантном убое. В самом деле, единственным средством дистантного убоя для него могло служить бросание камней или палок. Для попадания в птиц и грызунов, перечисленных выше, или для смертельного попадания в более крупных животных, требовалась бы чрезвычайная меткость броска. Однако Г. А. Бонч-Осмоловский привёл серьезные антропологические аргументы в пользу того, что неандерталец не был в состоянии координировать нужные для сильного и меткого метания движения или, во всяком случае, обладал этой способностью в значительно меньшей степени, чем современный человек [408]. Обычное возражение на аргументы Г. А. Бонч-Осмоловского состоит в том, что даже обезьяны не лишены способности бросания и попадания в цель (опыты Л. И. Каца). Однако обезьяны делают эти бросательные движения не от плеча, без размаха, без приложения силы, и, следовательно, эти наблюдения доказывают наличие у них совсем иного координационного механизма, чем тот, о котором говорил Г. А. Бонч-Осмоловский и который необходим для смертельного броска чем-либо в животное на расстоянии. Для нас сейчас вполне достаточно того, что исключается прямое перенесение на неандертальца кажущегося ныне естественным представления об «охоте» и «дичи», сложившегося в связи с дистантными способами убоя. А чем более исключается дистантность, тем более, как уже сказано, выступает на первый план специализация применительно к видовым особенностям животных. Но тем самым проблема приближается, по существу, больше к технике ловли животных, чем их убоя. Главное в ловле зверей и птиц это приманка, а также те или иные ловящие или пришибающие добычу приспособления. Птицеловы и охотники знают, что почти для каждого вида требуется своя особая приманка. Технические приспособления также требуют полной видовой индивидуализации.

Следовательно, для 35 или более видов добычи тешик-ташский неандерталец должен был бы иметь 35 или более отдельных способов охоты. А. П. Окладников предполагает, что даже на одного лишь горного козла существовало «немало» способов охоты, которые варьировались в зависимости от разнообразных топографических условий и от времени года [409]. Но удивительным образом ничто прямо не свидетельствует ни об одном из этих способов, оставляя неограниченное поле для догадок. Предполагаемый главный вид деятельности палеоантропа остается вне сферы знания, хотя он должен мыслиться, как видим, как очень сложный, разветвлённый и специализированный. Поскольку ни о каком профессиональном разделении труда в неандертальской группе не может быть и речи, удивительна сама возможность совмещения в особи неандертальца стольких специальностей, каждая из которых, несомненно, требовала бы искусных навыков и более или менее длительного периода выработки приёма. Не менее удивительно, как могло выработаться у него искусство охоты на такие виды птиц, которые не гнездились и устойчиво не обитали в данной местности, а являлись здесь перелётными птицами, каковы определённые по костям утка и грач [410]. Утка, единственная предшественница водоплавающих птиц в данном списке, требует абсолютно иных приёмов охоты, чем сухопутные птицы, и непонятно, как могло бы развиться в данном районе, лишенном водоёмов, это искусство охоты на водоплавающих птиц. Тем не менее П. В. Суслова не подвергла сомнению тот факт, что утка, как и другие птицы, «являлась объектом охоты палеолитического человека из грота Тешик-Таш» [411]. Ещё более удивительно, что если уж специализированное искусство охоты имелось у тешик-ташца, то оно было одновременно мало продуктивно: кроме горного козла и мелких мышиных, все остальные виды представлены в гроте немногочисленными костями, принадлежащими единичным особям. В сумме их немало, но каждый вид, требовавший такой трудной специализации, оказывается представленным немногочисленными экземплярами.

Эта загадка, мне кажется, имеет простое решение. Но прежде, чем говорить о нём, остановимся на ведущем виде тешик-ташской фауны — на горном козле (иначе — сибирском козероге Capra sibirica), которому из 907 определённых костей принадлежит 761, т. е. более 4/5. Общее же число обломков костей, принадлежащих, по-видимому, в основном горному козлу, превышает десять тысяч. Это и дало основание А. П. Окладникову сделать вывод, что «основным источником существования для жителей грота служила охота на горных козлов — кииков» [412].

Как же именно охотился тешик-ташец на горных козлов? Научная литература о Capra sibirica (и о родственных ему других видах диких козлов) настолько обильна и основательна, что не оставляет места для ссылок на какие-либо неизвестные нам повадки этого зверя или неведомые возможные способы охоты на него. Особенно ценны появившиеся уже после сборника о Тешик-Таше и потому не использованные А. П. Окладниковым и В. И. Громовой монографии В. И. Цалкина «Сибирский горный козёл» (1950) и превосходная диссертация О. В. Егорова «Экология сибирского козерога» (1952), основанная на длительных полевых наблюдениях и исчерпывающей литературе. Данные зоологической науки исключают возможность тех способов охоты тешик-ташца на горного козла, которые были предположительно названы авторами сборника «Тешик-Таш».

Так, ими было высказано предположение, что тешик-ташцы могли подкарауливать горных козлов у водопоя, устраивая засаду в таких местах, «где горный козёл, после того как он пробыл целый день среди раскалённых солнцем скал и камней, утоляет свою жажду из ручья или из источника в пещере» [413]. Эта догадка, как оказалось, основана на недоразумении: одна из экологических особенностей сибирского горного козла состоит как раз в том, что он почти не пьёт воды и поэтому не посещает сколько-нибудь регулярно водопоев. Слова Д. Н. Кашкарова [414], будто в горах Тянь-Шаня горные козлы дважды в день спускаются на водопой и будто поэтому «одной из самых лёгких» охот на них является их подкарауливание на водопое, ныне полностью опровергнуты и, очевидно, представляли собою неоправданное обобщение каких-нибудь единичных случаев. Может быть, это всего лишь заимствование из сочинения Н. Туркина и К. Сатунина, которые, в свою очередь, излагают не собственные данные, а некого Яблонского, впрочем, заключая очень осторожно: «Вообще же при таком способе охоты (скарауливании) всегда следует предпочесть альпийские луга озёрам на вершине, так как на первые горные козлы приходят всегда в более или менее определённое время; на последние же они ходят, когда вздумается, и надо запастись большим терпением, чтобы просидеть здесь целый день, сплошь и рядом безрезультатно, даже не увидев горных козлов». И. Д. Шнаревич, получивший от местных охотников сведения, что горные козлы, напротив, не пьют воды даже в летнее жаркое время, приводит данные об экспериментальной проверке этого в Алма-атинском зоопарке: горный козёл, выдержанный без воды 10 суток, не проявлял признаков жажды. Незаинтересованность горных козлов в водных источниках для удовлетворения потребности в воде отмечает и В. И. Цалкин. Наблюдения О. В. Егорова подтвердили крайне слабую связь горных козлов с водными источниками, к которым они обычно не приближаются по несколько суток. Никаких постоянных водопоев, где их можно было бы подкараулить, не существует [415].

Дело в том, что Capra sibirica — вид, приспособленный к обитанию в самых высокогорных условиях (верхняя граница — вечные снега и ледники), на альпийских склонах. Летом он держится у снеговой линии [416]. Экстренную жажду горный козёл приспособился удовлетворять с помощью снега, обычную же — влагой, получаемой в достаточно сочной альпийской растительности. Суточный рацион взрослого горного козла в природных условиях — 10 (для самок) — 16 (для самцов) кг травы (результаты изучения О. В. Егоровым содержимого желудков), что даёт, по меньшей мере, 5–8 литров воды. Поэтому даже в самых засушливых районах Восточного Памира горные козлы посещают водопой лишь спорадически раз в несколько дней [417]. Совершенно нерегулярны также и посещения козлами солонцов. Естественно, что охотниками, вопреки сообщению Кашкарова, «способа охоты на сибирского козерога, основанного на подкарауливании на водопое или солонце, не практикуется, так как эти места посещаются козлами нерегулярно» [418].

Таким образом, предположение, что тешик-ташец подкарауливал козлов у водопоев, лишено оснований. Скорее уж он мог подкараулить их на горных тропах, по которым они с известным постоянством совершают свои суточные вертикальные миграции [419]. Но и в этом случае, как и при гипотезе подкарауливания у водопоя, главным остается вопрос не о том, где убивал тешик-ташец горных козлов, а о том, как он мог их убивать. Каменный мустьерский инвентарь грота Тешик-Таш абсолютно непригоден для этого. Тешик-ташец не мог ни настигнуть козлов из засады двумя-тремя прыжками но несколько метров, как могут тигр, леопард или ирбис, ни изнурить и догнать их в продолжительном преследовании по отлогим склонам, как могут волки, развивающие при этом скорость около 45 км в час [420]. Да и это всё было бы бесполезно, поскольку тешик-ташец не располагал, в отличие от хищников, никакими природными средствами контактного убоя такого крупного зверя, как горный козёл. Наличие в руках дубинки или тяжелого камня для контактного убоя, разумеется, препятствовало бы нужной скорости преследования, и без того недостижимой для него на скально-каменистом ландшафте. Столь же невозможен был и дистантный убой. Всё, что известно об осторожности и чуткости горных козлов, обладающих острыми слухом, зрением и обонянием [421], исключает предположение, чтобы тешик-ташец мог систематически подстерегать их на короткой дистанции, достаточной для умерщвления деревянным дротиком (или, допустим, каменным боласом).

Современная охота на горных козлов (без собак) состоит в том, чтобы, с помощью бинокля, скрадом или из засады оказаться от них на расстоянии ружейного выстрела, — да и это достигается с огромным трудом. Козлы обнаруживают присутствие человека за 1,5–2 км [422]. Все авторы единодушно подчёркивают особую трудность охоты на горных козлов — их чуткость; специальную роль вожаков и сторожей; быстро нарастающую осторожность, т. е. выработку соответствующих условных рефлексов в случае повторяющейся опасности. «Животные эти, едва их начинают преследовать, сразу же становятся крайне осторожными» [423]. Всё это исключает предположение, чтобы основой систематической охоты тешик-ташцев на горных козлов могло быть убийство дротиками с относительно близкой дистанции — из засады или скрадом.

Изобретательная, ищущая мысль А. П. Окладникова устремилась к иной гипотезе: к предположению, что главным способом охоты тешик-ташцев на горных козлов были облавы или загоны, в результате которых козлы разбивались при падении в пропасть и становились добычей охотников. Соблазнительность этой гипотезы состоит в том, что при таком способе охоты как будто снимается полностью или в значительной мере необходимость охотничьего оружия, и контактного, и дистантного (что соответствует состоянию техники тешик-ташца), а в качестве главного оружия выступает сам человеческий коллектив, его согласованные действия, расстановка его членов. А. П. Окладников ссылается на пример такой загонной охоты камчедалов на диких баранов, при незначительной роли в ней охотничьего оружия, хотя, правда, камчадалы, в отличие от тешик-ташцев, всё же имели лук и стрелы [424].

С большой реалистичностью А. П. Окладников рисует условия этой охоты тешик-ташцев. «Обращенные к Мачаю стены Байсун-Тау везде пересекаются колоссальными щелями саев. Под ногами пешеходов совершенно неожиданно разверзаются грандиозные пропасти, ограниченные с обеих сторон вертикальными или наклонными стенами. Такие стены особенно отчётливо выражены как раз у грота Тешик-Таш, где они непрерывно тянутся на многие сотни метров, образуя непреодолимые даже для горного козла препятствия. Не менее важно наличие здесь многочисленных узких карнизов, которые тянутся на большой высоте над дном ущелья и нередко перекрыты сверху навесами. Такие карнизы и в настоящее время служат излюбленным убежищем для козлов-маркуров. Эти же самые карнизы — излюбленные убежища горных козлов — могли легко стать и западнёй для козлов в том случае, если охотники, одновременно занимая их противоположные концы, начинали двигаться к середине, а остальные загонщики таким же образом заранее размещались в других пунктах, преграждая козлам путь там, где они могли бы выбраться на свободу. В подобных условиях и при такой организации охотничьего промысла коллективная охота загоном на край пропасти могла быть вполне реальным способом добывания горных козлов даже и при относительно немногочисленном составе охотников, хотя бы и передвигавшихся, благодаря своему ещё не совершенному прямохождению, не так быстро и ловко, как современные горцы. Таким, очевидно, мы и должны представлять себе основной способ охоты неандертальцев из грота Тешик-Таш на исконного жителя скал — горного козла» [425].

При всём кажущемся правдоподобии этой гипотезы, она, однако, опровергается зоологическими фактами. Никто из наблюдателей горных козлов не отмечает, чтобы карнизы служили их излюбленным убежищем. Напротив, отмечается, что горные козлы выбирают место для отдыха посередине осыпей, для гарантии от внезапного нападения ирбиса или волка, или в нишах [426], что их ночные лёжки располагаются в непосредственной близости от пастбищ — альпийских склонов и лужаек [427], дневные лёжки — в открытых возвышенных местах, откуда далеко видно по сторонам [428]. Конечно, козлы посещают и карнизы, но не в качестве убежищ, а в качестве травянистых пастбищ [429]. Если же козёл и попадает на карнизы, спасаясь от преследования, то он выбирает именно такие карнизы, на которых преследователь принуждён от него отстать, на которых неандерталец не мог продвигаться: «он уверенно и цепко пробирается по таким едва выступившим горным карнизам, вспугивая их обитателей, скалистых голубей и галок, по которым не пройти ни одному животному, и редко-редко когда у него из-под ног сорвётся маленький камешек и покатится вниз…» [430]

Однако суть вопроса состоит в том, как вообще могли тешик-ташцы заставить горных козлов бросаться в пропасть и разбиваться насмерть. Прежде всего, обращает на себя внимание некорректность аналогии с охотой на диких баранов, если те, действительно, и бросаются с обрыва: бараны (так же, как лошади, олени, мамонты и другие крупные млекопитающие, на которых, как предполагают, первобытные люди могли подобным образом охотиться) не специализированы на скальном образе жизни. Дикие бараны обитают на пологих горных склонах, равнинах, и, оказавшись на краю обрыва или пропасти, могут погибнуть, не имея ни соответствующих инстинктов, ни морфологической приспособленности для такой ситуации. Часть исследования О. В. Егорова посвящена ценному сравнительно-морфологическому изучению сибирского горного козла и дикого барана архара. Все их морфологические различия, как оказывается, связаны с приспособленностью первого к обитанию в скалах и к спасению от опасности путём прыжков; второго — к обитанию на склонах и равнине и спасению от опасности путём бега [431].

Это сравнение можно рассмотреть с морфологической и физиологической точек зрения, в частности, физиологии высшей нервной деятельности. Что означает с физиологической точки зрения неоднократно описанное в зоологической литературе изумительное мастерство горных козлов в прыжках со скал и по скалам? Неисчислимое количество поколений горных козлов выработало в борьбе за существование это приспособление к условиям высокогорного скального ландшафта. Прыжки горных козлов, ловкость их передвижения по самым неприступным кручам поражают всех наблюдателей. Ещё Брэм, давая красочное описание изумительной точности и уверенности прыжков козерога по скалам, отмечал, что «играя он носится с утёса на утёс и без колебаний бросается вниз со значительной высоты» [432]. С. Алфераки образно описывал, как буквально проваливается в утёсистое ущелье вспугнутое стадо горных козлов: «подъедешь, посмотришь в то место, куда исчезло стадо — и глазам не веришь, что в такую пропасть, где, кроме острых скал ничего не видно, могли прыгнуть живые создания, не разбившись на мелкие части» [433]. Д. Головнин неоднократно видал горных козлов «на громадных прыжках с весьма значительной высоты», а также «как эти животные со скоростью обыкновенного карьера неслись как под гору, так и в гору по таким кручам, по которым немыслимо пробраться даже при совместной помощи рук и ног» [434]. Туркин и Сатунин отмечают, что, хотя бежит горный козёл на ровном месте не особенно быстро, так что может быть пойман собаками, зато на скалах становится совершенно недоступным: его не задерживают «никакой карниз горный, никакой скат, никакие щели и пропасти» [435]. По словам Д. Н. Кашкарова, «прямо изумительна сила ног киика. Никакие препятствия не остановят его, когда спасается он от опасности… Прыгает киик бесстрашно, не боясь пропастей и высоты, с которой прыгает» [436]. В. Н. Шнитников пишет: «Уменье их передвигаться по скалам прямо изумительно и тому, кто не видел этого лично, трудно даже представить ту обстановку, среди которой тэке не только свободно и легко ходит, но и бежит полным аллюром в случае преследования. Так же изумительны его прыжки вниз на камни с огромной высоты. И недаром человек, поражённый этими прыжками, при которых козёл не только не разбивается там, где разбилось бы всякое другое животное, но не повреждает и своих, казалось бы, хрупких и тонких ног, старается придумать объяснение этому „чуду“. Обычно охотники уверяют, будто бы тэке при прыжках с большой высоты не становится на ноги, а падает на рога, которые, как пружина, смягчают удар» [437]. Последнее, конечно, является легендой. Можно привести множество других ярких описаний необычайной приспособленности к передвижению по скалам и кручам как сибирских горных козлов [438], так и родственных им видов [439]. О. В. Егоров наблюдал прыжки сибирских горных козлов с 10-12-метровой высоты [440], а С. А. Северцовым приводится наблюдение одного из работников заповедника Аксу-Джебаглы о падении козла, сбитого другим, с отвесной скалы не менее 33 м высоты (т. е. с высоты 11-этажного дома). Козёл упал на ноги и убежал [441]. Во всяком случае, по данным О. В. Егорова, никто из местных охотников или из натуралистов никогда не видел, чтобы козлы разбивались или ломали ноги прыгая вниз со скал, или падая во время драк [442]. Разные приёмы прыжков, спусков и подъёмов горных козлов в скалах и щелях в настоящее время засняты на кинопленку («Звериной тропой») и техника их может быть проанализирована.

Как видим, по гипотезе о загонной охоте на горного козла выходит, что тешик-ташцы использовали не какую-либо его слабую, а его самую сильную биологическую сторону и заставили его делать именно то, что природа отучила его делать. Ведь инстинкт прыгать верно — это в то же время инстинкт не прыгать неверно. Сотни тысяч поколений горных козлов в результате безжалостного естественного отбора выработали отрицательную реакцию, т. е. реакцию торможения, на такие варианты прыжка со скалы, которые могут привести к гибели. Всякая целесообразная реакция организма вырабатывается путём дифференцировки — одновременного торможения нецелесообразных реакций. Вид Capra sibirica, развиваясь, в отличие от горных баранов, в условиях высокогорного, скального ландшафта, выработал не только инстинкт с изумительной точностью разыгрывать ряд вариантов прыжков, но одновременно и инстинктивное торможение импульсов к прыжку, не удовлетворяющему условиям этих вариантов (высота, уклон, наличие мелких выступов для амортизации ускорения и т. д.). Эта дифференцировка стала уже физиологическим признаком Capra sibirica. Для него неверный, гибельный прыжок просто невозможен — это было бы не его «ошибкой», как нам может казаться, а нарушением прочнейшего, наследственно закрепленного инстинкта не прыгать так. Наука о дрессировке животных учит, что никакими средствами нельзя заставить животных делать что-либо, кроме того, что соответствует их собственным инстинктам. Никаким пуганием нельзя заставить горного козла сделать то, что он вообще не может сделать, т. е. выполнить движение, в бесчисленных поколениях заторможенное, запрещённое, отдифференцированное от допустимых, возможных движений. Напротив, горные бараны (как и другие млекопитающие, не специализированные на прыжках со скал, на которых мог охотиться палеоантроп) не имеют этой наследственной инстинктивной дифференцировки. На горного же козла данный способ охоты полностью исключается.

Эта гипотеза, возможно, восходит к предположению Н. А. Северцова, что находимые часто черепа горных козлов принадлежат самцам, дерущимся и теряющим чуткость во время гона и поэтому при внезапном приближении волков «бросающимся в пропасть с переполоха» [443]. Но и эта гипотеза давно отпала [444]. В частности, путём изучения роговых чехлов установлено, что большинство этих животных погибло не в период гона, осенью, а во второй половине зимы, в бескормицу, главным образом от хищников [445].

В гипотезе Н. А. Северцова было, однако, хотя бы то правдоподобие, что волки представляют собою реальную угрозу для козлов и последние как бы оказываются, таким образом, перед выбором между двумя смертельными опасностями: погибнуть от волчьих зубов или ринуться в пропасть. Но тешик-ташцы, как выше показано, вовсе не представляли такой реальной смертельной опасности для горных козлов при близком соприкосновении. Если, допустим, тешик-ташцы и имели какое-нибудь деревянное оружие (дубина, дротик), то и горный козёл не был безоружен: его массивные рога с поперечными валиками, при силе его разбега — серьёзное оружие для встречного боя. Даже волка горный козёл отбрасывает в сторону сильным ударом рогов, и киргизские охотники утверждают, что одиночный волк не в состоянии справиться с крупным козлом; Егоров ссылается на то, что при съёмках кинофильма «Звериной тропой» козерог средних лет избивал в вольере чуть ли не до смерти сразу несколько волков [446]. Горные козлы такие мастера боя между собой, что в древнем Риме это было одним из самых захватывающих цирковых зрелищ [447]. Человека взрослый козерог шутя сбивает о ног и отбрасывает; несомненно, это может быть распространено и на неандертальца. Следует подчеркнуть, что кости и рога горных козлов грота Тешик-Таш принадлежат в большинстве не молодым, а взрослым, крупным особям — самцам и самкам [448]. Таким образом, никакая реальная опасность не принуждала горного козла к биологически бессмысленному акту самоубийства (даже если б он мог его совершить), вместо того, чтобы обратить своё естественное орудие защиты против тешик-ташцев, принять бой с полными шансами на успех и прорваться сквозь цепь загонщиков.

Остаются чисто психологические аргументы: что тешик-ташцы «пугали» козерогов так или иначе, хотя бы за этим «пуганием» и не крылось достаточно реальной угрозы. Но несомненно, что козлы очень скоро научились бы не обращать внимания на сигналы, условные раздражители, не подкрепляемые безусловными. Сибирский горный козёл вовсе не отличается бессмысленной пугливостью. Он тонко дифференцирует свою биотическую среду. Недаром так часто отмечались в литературе его «понятливость», «смышлённость» и «ум» [449]. Отдыхающие или пасущиеся козлы спокойно дают садиться на себя клушицам [450] и альпийским галкам [451], не реагируя на их характерный крик и предоставляя им вылавливать в своей шерсти паразитов. На свист сурков, уларов (горных индеек) и кекликов (горных куропаток) козероги, напротив, реагируют тревогой или бегством, так как он служит всегда сигналом приближения опасности — хищника или охотника с собакой [452]. Горные козлы не пугаются встречи со стадом диких баранов-архаров или косуль, напротив, нередко, пасутся вместе с ними (как и с домашним скотом), а преследуемое охотниками стадо горных козлов даже успокаивается, повстречавшись с пасущимся стадом архаров, служащим для них как бы сигналом безопасности, и соединяется с ним [453]. В отношении человека горные козлы проявляют весьма различную степень пугливости, в зависимости от того, насколько их в данной местности преследуют: где их мало беспокоят, — они подпускают к себе человека совсем близко, иногда даже до 20 метров, так что можно наблюдать их игры; подчас перейдут тропу в нескольких шагах от всадников; подчас не поднимутся с лёжки даже слыша в непосредственной близости голоса и выстрелы [454]. Горные козлы не боятся мальчиков-пастухов, подпуская их близко и пасясь при них с домашним скотом, но стоит появиться взрослому человеку на расстоянии выстрела, как они убегают в скалы [455]. Всё это свидетельствует о том, что горным козлам вовсе не присущ какой-либо исконный, издревле прирождённый страх перед человеком, что человека они отлично дифференцируют от других животных и боятся лишь в меру реальной опасности, исходящей от него. В неволе сибирские козероги хорошо приручаются к человеку [456]. Таким образом, психологический фактор в гипотезе о загонной охоте тешик-ташцев на горных козлов придётся тоже отвергнуть.

В заключение приведём два факта из практики современной загонной охоты на горных козлов. Они в известной мере послужат опытной проверкой наших теоретических выводов, тем более, что тут дело идёт о загонщиках, имеющих ружья, следовательно, представляющих для горных козлов неизмеримо большую опасность, чем тешик-ташцы. «На хребте Терскей Алатау, — рассказывает О. В. Егоров, — нам с киргизским охотником удалось загнать стадо из 14 козлов в довольно узкий каньон, обрывавшийся отвесной скалой метров 18 высоты. При нашем приближении звери беспорядочно суетились на краю обрыва, но ни один из них не рискнул прыгнуть вниз. Когда до козлов осталось не более 70–80 метров, старая самка бросилась нам навстречу, и всё стадо пробежало между мной и киргизом…» [457]. Как видим, даже 18-метровый отвес смутил козлов больше, чем встречное движение на загонщиков. Другой рассказ принадлежит М. Звереву: большая группа загонщиков должна была выстрелами выгнать горных козлов на спрятавшихся в засаде охотников. Загонщики обнаружили стадо в 80 голов, грянул выстрел, крупный самец рухнул на камни, но стадо не побежало — козлы сгрудились в кучу и озирались, как бы выясняли, откуда исходит главная опасность. Очевидно, заметив охотников в засаде, «животные рванулись и понеслись прямо на загонщиков, которые вскочили на ноги и выстрелами пытались повернуть козлов назад на охотников. Но не тут то было. С бешеной быстротой стадо пронеслось мимо, в нескольких десятках шагов от загонщиков, и скрылось за уступом скалы» [458].

Эти два примера из современных попыток загонной охоты на горных козлов, при наличии огнестрельного оружия, наглядно иллюстрируют неосновательность гипотезы о паническом ужасе горных козлов перед тешик-ташцами, заставлявшем их бросаться в пропасть. Охотничий коллектив тешик-ташцев к тому же не мог быть, конечно, достаточно многочисленным для блокирования всех путей бегущего стада. И, наконец, представим себе, что козёл всё-таки упал в пропасть с большой высоты. Альпинисты знают, что безнадёжно искать труп человека, упавшего вниз на несколько сот метров при крутизне стены более 75 градусов: тело, ударяясь об уступы, в процессе падения разбивается на мельчайшие клочки. Тешик-ташцы не нашли бы ничего от своего козла. Если же козёл падал при отвесной крутизне, то сверху определить точно направление его падения или затем обнаружить его останки на огромном пространстве, среди камней, скал, кустарников, было бы тоже более чем затруднительно, — разве что по полёту хищных птиц, спускающихся на труп.

Итак, приведённые аргументы исключают гипотезу о применении тешик-ташцами загонной охоты на горных козлов, виду специальной приспособленности последних к скальному образу жизни. Нет необходимости столь же подробно рассматривать все другие гипотезы.

А. П. Окладников допускает, хотя и «при весьма малой вероятности», что тешик-ташцами вполне мог применяться тот способ охоты на горных козлов, который, по словам киргизских охотников, применяет медведь: он якобы скатывает на них огромные камни [459]. Эта легенда, почерпнутая у Д. Н. Кашкарова [460], легко опровергается, если опять-таки учесть экологические особенности сибирского козерога. Он великолепно приспособлен не только к скалам, но и к каменным осыпям [461]. При передвижении по каменным осыпям козлу случается потревожить камень, вызвать камнепад, — для стада сибирских козерогов падающий камень это обычная, а не экстраординарная опасность. Ни медведь, ни тешик-ташец не могли бы застать врасплох козлов, спустив на них сверху камень, ибо они чутко реагируют на всякий камнепад. Да и немыслимо прицельно направить катящийся и подпрыгивающий тяжелый камень именно на определённого козла внизу.

В силу экологических особенностей горного козла отпадает также всякая мысль об охоте на него либо с помощью ловчих ям на тропах (так как вырыть их в каменном грунте тешик-ташец, конечно, не мог), либо с помощью тех или иных деревянных ловушек. Последние применимы только в лесу, а горные козлы обитают выше древесно-кустарниковой растительности и посещают зону хвойного леса лишь спорадически, редко, почти исключительно в зимних условиях [462].

Путём исключения мы подходим к единственной гипотезе о способе охоты тешик-ташцев на горных козлов, в которой есть хоть малое правдоподобие. Это — применение петель, расставленных на тропах козлов. Характерно, что и ирбис (Felis irbis) обычно подкарауливает горных козлов на тропах, по которым они передвигаются [463]. На Алтае местные жители ставят современные ловушки для горных козлов (только для молодых) на их тропинках [464]. Расстановка петель для козлов на их тропах мало практикуется в наши дни, так как считается приёмом не добычливым [465]. Он требует ландшафта не типичного для горных районов, потому что петли должны прикрепляться к деревьям, хотя бы стоящим редко, как бывает на верхней границе зоны арчевника. Но что делает более чем сомнительной возможность применения петель тешик-ташцами, это необходимая большая прочность и длина верёвки. Горный козёл очень силён, петля для него требуется такая же, как на медведя, т. е. из очень крепкой верёвки или из проволоки [466]. Так, в Северо-Западной Монголии буряты, среди прочих способов охоты, ставят на козлов петли из проволоки, пользуясь для расположения этих проволочных петель тропинками, проложенными самими козлами [467]. Мог ли тешик-ташец, на его мустьерском техническом уровне, делать (из растительного волокна или из кожи) петли настолько же прочные, как проволочные, чтобы козёл не мог их разорвать, к тому же достаточно длинные? Ответ на этот вопрос должен быть отрицательным. Никакие данные истории материальной культуры не говорят в пользу такого допущения.

Таким образом, обзор всех гипотез о способах охоты тешик-ташца на горного козла приводит нас к выводу, что никакой вид охоты, по-видимому, не мог тут систематически практиковаться. Но раз исключается систематическая охота тешик-ташского палеоантропа на горных козлов, то остаётся только два пути для истолкования костных скоплений в гроте Тешик-Таш.

Можно предположить, что пребывание неандертальцев в горах Байсун-Тау было кратковременным и случайным. В таком случае и самые примитивные приёмы охоты могли оказаться успешными, поскольку горные козлы, никогда не видевшие такого существа, может быть, и подпускали его вплотную. Некоторое время он мог убивать этих непуганых животных запросто, а затем должен был покинуть горный ландшафт Байсун-Тау и опуститься к обычным условиям своего обитания. Такое предположение вполне допустимо, и даже наличие в гроте Тешик-Таш не одного, а пяти культурных прослоек, не исключает его полностью, ибо можно представить себе и пятикратное кратковременное проникновение группы неандертальцев в высокогорный район. В таком случае Тешик-Таш представляет собою памятник случайного характера. На основании его нельзя будет делать никаких обобщений о постоянном способе питания даже данной группы неандертальцев.

Но можно пойти по другому пути и допустить, что этот памятник отражает более или менее длительный, устойчивый, постоянный образ жизни тешик-ташцев. В пользу этого пути говорит и обнаружение Г. В. Парфеновым и А. П. Окладниковым нескольких других мустьерских памятников в Байсунском районе. Попробуем избрать этот путь, более заманчивый для науки, ибо ей нечего делать со случайностями.

Бесспорно, что кости горного козла в гроте Тешик-Таш, носящие следы расчленения их каменными орудиями и соскабливания мяса, раздроблены для добывания костного мозга [468], и свидетельствуют о питании тешик-ташцев мясом и мозгом горных козлов. Охота же тешик-ташцев на горных козлов оказывается исключённой. Следовательно, остаётся принять мысль, что тешик-ташский палеоантроп не сам убивал этих горных козлов.

Лишь субъективная психология охотника мешает заметить, что в природе смерть животных подчинена определённым статистическим закономерностям [469]. Количество смертей, независимо от того, есть налицо охотники или их нет, в конечном счёте, при больших числах и сроках, равно количеству рождений. Если тешик-ташский человек и не убивал горных козлов, их всё равно умирало в среднем столько, сколько рождалось. Какие же факторы смерти горных козлов мог использовать тешик-ташский палеоантроп?

В литературе отмечены случаи гибели горных козлов от снежных обвалов и лавин [470], от снежных буранов. Чтобы не быть погребёнными под снегом, козлы ищут спасения от бурана в хвойном лесу [471] и (может быть также от лавин) в тех же пещерах и нишах, где они в других случаях укрываются от зноя и насекомых [472]. Но какой-то процент поголовья горных козлов ежегодно неизбежно гибнет под снегом, и тешик-ташцы могли научиться находить при таянии их хорошо сохранившиеся замороженные туши. Может быть, даже и в сам грот Тешик-Таш неандертальцев первоначально привлекла находка таких туш козлов, отрезанных снежной лавиной, которая засыпала вход.

Но всё же эта гипотеза не может нас удовлетворить, прежде всего, потому, что она ограничивает время употребления тешик-ташцем мясной пищи только сезоном таяния снегов, оставляя в тумане картину питания тешик-ташца во всё остальное время года.

Нет ли другого источника смерти горных козлов, который действовал бы круглый год и мог обеспечивать тешик-ташцев мясом? Таким источником могла являться деятельность хищников. В приведённом выше списке фауны из грота Тешик-Таш мы находим указания на кости трёх крупных хищников: бурого медведя, гиены и леопарда. Медведя и гиену мы должны будем исключить, так как охота на горных козлов, в частности взрослых, для них не характерна. Правда, в отношении медведя данные литературы несколько разноречивы. Большинство авторов указывает на способность медведей убивать горных козлов и диких (как и домашних) баранов [473], а некоторые относят медведя даже к числу главных истребителей горных козлов и других копытных [474]. Напротив, Н. Я. Динник отмечает, что на Кавказе медведи не нападают на диких копытных, и серны даже пасутся с медведями рядом [475]. О. В. Егоров на Западном Памире, при большой численности там медведей, совершенно не обнаружил в их помёте остатков козлов и архаров [476]. Так или иначе, во всяком случае горные козлы отнюдь не составляют главной пищи медведя или главного объекта его охоты, являясь лишь его спорадической жертвой.

Иное дело — леопард (пантера). Как и похожий на него, но всё же иной и меньший вид кошек, снежный леопард, или ирбис [477], леопард в ряде областей является животным исключительно высокогорным — в Манчжурии, в Средней Азии, где он держится в области альпийских лугов и арчевников, и только зимой спускается ниже [478]. На Кавказе, где область вертикального распространения леопардов велика, они всё же отдают предпочтение горным альпийским лугам до самых глетчеров и вечных снегов, т. е. верхнему поясу альпийской зоны, скалам с пещерами и кручами [479]. «Часто пантеры живут в безлесных или почти безлесных скалистых горах и ущельях… где на склонах растут только отдельные стоящие в расстоянии нескольких десятков сажен друг от друга арчевые деревья, а в ущельях попадаются заросли кустарников», — отмечает Н. Динник [480]. Это описание, хотя относящееся к Кавказу, словно списано с тех мест Байсан-Тау, где находится грот Тешик-Таш. Леопард в тех местах сейчас не встречается, его заменил там ирбис, но леопард зарегистрирован недалеко: на территории Узбекистана у Ит-Булака и в предгорьях Баба-тага, а на территории Таджикистана вплоть до Гиссарской долины [481]; он обитает на ряде горних хребтов Таджикистана, той же Памиро-Алайской системы, в таких же горных скалистых местностях [482].

Леопард, как и ирбис, охотится преимущественно на крупных копытных (хотя может очень ловко добывать сурков и других грызунов, а также птиц — уларов и др.). Из всей добычи леопард более всего предпочитает коз и горных козлов. И леопард, и ирбис великолепно приспособлены к охоте на горных козлов и являются их главными природными антагонистами, распространяясь всюду, где есть горные козлы. Даже в зоне, где типичны горные бараны, ирбисы характеризуются как «охотящиеся за пасущимися тэками» [483]. Другие враги горных козлов, например, волки ограничены в своих возможностях — от преследования стаи волков козлы могут спастись, уйдя в скалы, где волки теряют свои преимущества. Поэтому волкам удаётся добывать козлов лишь поздней осенью и зимой, когда те спускаются на склоны, удалённые от выходов скал, в остальное же время года волкам в горах приходится пробавляться сурками [484]. Напротив, леопард и ирбис сами лазают и прыгают по скалам не хуже горных козлов даже в наиболее труднодоступных участках высокогорья, а также на осыпях, на ледниках и на снегу [485].

Охотясь на горных козлов, пишет Н. А. Байков, леопарды «проявляют свою удивительную способность преодолевать препятствия в виде горных ущелий и пропастей, шириною до 8 метров. Это препятствие барс (леопард) перепрыгивает легко, без разбега, только одним могучим толчком своих упругих мускулов. По отвесным утёсам, держась за малейшие выступы камня когтями, он продвигается снизу вверх короткими скачками… Бег его чрезвычайно быстр, накоротке он легко догоняет любую собаку, козулю, горала и кабаргу (которые бегают быстрее горного козла. — Б. П.)… В траве или в снегу не глубже 70 см он ползёт и извивается, как змея, так что наблюдателю, стоящему на одном уровне с ним, заметить его движения невозможно. Затаивается он до того крепко и неподвижно, что можно пройти мимо него в трёх шагах, и не заметить его» [486]. И леопард, и ирбис, при некоторых кратковременных сезонных колебаниях [487], всё же охотятся на козлов круглый год. В этой охоте они имеют, между прочим, и то преимущество перед козлами, которого нет у человека: они обладают превосходным ночным зрением. Оно помогает им во время ночной охоты, тогда как козлы, хотя могут видеть и подчас передвигаются и пасутся ночью, всё же более приспособлены к светлому времени суток [488].

Леопард не хуже, чем горные козлы, может долгое время обходиться без питья. Охота на пантер, сообщает Нейман, труднее, чем на тигров, так как пантеры меньше пьют и не так связаны с водопоями [489].

Сообщение Д. Н. Кашкарова, будто «барсы всегда следуют за кииками, словно пастухи», основанное на единичном факте [490], не подтверждается. Леопард и ирбис подкарауливают козлов на их тропах, спрятавшись за скалой, распластавшись на высокой скале или на нижней ветви дерева, или подкрадываются к ним из-за скал, камней, кустарников, в густой траве, когда те пасутся или отдыхают [491]. Одним или несколькими стремительными прыжками они обычно легко настигают наиболее близкое животное из не успевшего набрать скорость стада, — преимущество начальной скорости здесь неизменно на стороне хищника [492]. Длина каждого прыжка, по крайней мере, в два-три раза превосходит длину самого хищника, т. е. равняется нескольким метрам, ирбис по некоторым сведениям может сделать прыжок со скалы на скалу длиною в 15 м [493], а леопард — в 18 м [494]. Напором прыжка, когтями и клыками хищник мгновенно валит и убивает жертву, даже самого крупного горного козла. При нападении совсем близком леопард всегда вздымается на дыбы. Надо помнить большие размеры леопарда, не уступающие иногда, по словам Динника [495], размерам хорошего тигра [496]. Кроме того, из всех кошек, кроме гепарда и рыси, только леопард может гнать добычу. Свой достаточно быстрый бег он ускоряет сильными прыжками, что даёт ему возможность и в преследовании одерживать верх даже над самыми быстрыми из копытных, не говоря о горных козлах [497]. Умерщвляют леопарды добычу, как и большинство кошек, прокусывая ей шейные позвонки, затылок или горло [498].

Таким образом, леопарды представляют собою совершеннейшее, созданное природой орудие охоты, — в частности, на горных козлов. Зоологи единодушно признают, что, уступая тигру или льву по отдельным качествам, леопард по комплексу охотничьих качеств, по изумительной приспособленности к разнообразным условиям и требованиям охоты, является самым эффективным из хищников («совершеннейший хищник мира») [499]. Не мог ли тешик-ташский палеоантроп использовать это?

К числу черт, отличающих леопарда от ирбиса, относится более ярко выраженный инстинкт не довольствоваться одной избранной жертвой, а убивать как можно больше животных. Этот своеобразный инстинкт, эту «кровожадность» леопардов отмечали почти все авторы, писавшие о них со времён древности до наших дней. Брэм сообщал, что в Африке, «если стада находятся в загороди, то леопард, при случае, устраивает настоящую бойню и в одну ночь умерщвляет дюжину и более овец» [500]. Характерно, что немецкий зоолог Нейман, выпуская в 1928 г. свою переработку «Жизни животных» Брэма, освобождённую от всех недостоверных и преувеличенных сведений, в этом месте сделал поправку в сторону значительного увеличения: «Некоторые леопарды в одну ночь убивают 30–40 овец» [501]. По словам В. Лункевича, «их точно что-то подмывает придушить побольше животных, учинить кровавую бойню; а там уж, выбравши добычу покрупнее, уйти обратно в лес» [502]. Эта «кровожадность» означает, что действие инстинкта убийства у леопарда не ограничено ничем, кроме внешних обстоятельств, — наличия и достижимости жертв: раз жертвы оказались в загоне, инстинкт действует с неумолимым автоматизмом, пока налицо жертвы или пока не иссякли силы хищника. Точно так же и в природных условиях, по словам Сатунина, «при случае он убивает животных гораздо больше, чем сможет съесть» [503].

Словом, практически он убивает столько, сколько может убить, вне прямой связи с утолением голода. Это своеобразное обособление одного инстинкта, готовящего условия для действия другого (в данном случае охотничьего от пищевого), вообще подчас наблюдается у разных животных, но обычно как временное явление «застойности» первого инстинкта, как преходящее отклонение от нормы. Но у леопарда это явление биологически закрепилось и стало постоянным видовым признаком. Оно играет, видимо, в его биологии адаптивную роль. Какую именно? Тигр, убив какое-либо животное и поглотив за один-два приёма большое количество мяса, спит затем несколько суток [504]. Он возвращается к остаткам своей трапезы самое большее на второй день, и больше уже к ней не приходит [505]. Однако, замечает К. А. Сатунин, даже и на второй день от неё навряд ли что-нибудь остаётся ввиду обилия шакалов и других мелких хищников. «Прожорливость» тигра и является приспособлением к этому последнему обстоятельству: иначе ему очень мало доставалось бы от охотничьей добычи. Леопард же приспособился к тому же обстоятельству иным, более расточительным образом: своей «кровожадностью». Ни тигр, ни леопард отнюдь не испытывают отвращения к падали [506], но оба по-разному приспособились к тому, чтобы по мере возможности не вести войны за плоды своей охоты с претендующими на них другими плотоядными. У ирбиса второе приспособление, по-видимому, слабее выражено, ибо, как правило, он не обитает совместно с хищниками-паразитами. Очень голодный леопард ведёт себя, по-видимому, так же, как и тигр. В отдельных случаях «прожорливость его изумительна: он зараз поедает целую козулю» [507]. Но гораздо характернее для леопарда избыточная добыча, от которой сам он потребляет лишь малую часть. Леопард, как и тигр, по-видимому, обычно не возвращается более чем дважды к остаткам своей добычи. Но, в отличие от тигра, он охотится почти ежедневно. Так, в сильно снежную зиму 1921 г. один леопард, поселившийся в 15 верстах от Полторацка, ежедневно таскал баранов в этом районе, пока не был убит [508]. Свою добычу леопард не доедает и бросает, если только он не затащил её к своему гнезду для потомства или же не спрятал на дереве, в развилке ветвей. Как правило, он на другой день или через день начинает новую охоту, с тем, чтобы снова убить и даже не одно животное, а по возможности несколько, полакомившись от них иногда лишь кровью из перекушенного горла. Об одном леопарде в Индии Брэм писал: «по-видимому, он умерщвлял иногда из одной только страсти к убийству, так как много раз находили его жертвы совершенно нетронутыми, кроме перекушенного горла» [509]. Итак, от охоты леопарда, промышляющего в данном районе, остаётся весьма значительное количество не потреблённого им мяса. Эта черта леопарда очень существенна для ответа на интересующий нас вопрос.

Даже охота ирбиса на горных козлов оставляет заметный избыток мяса. О. В. Егоров по характеру повреждений на черепах козлов и местонахождению черепов определяет, что иногда остатки трапезы ирбиса доедались волками [510]. Наличие грифов и сипов, а также сравнительная многочисленность воронов, постоянно присутствующих в районах, богатых горными козлами, свидетельствуют о наличии там значительного количества крупной падали. Некоторые авторы напрасно заключают, что такое обилие падали доказывает смертельные схватки между самцами горных козлов, — обилие падали, несомненно, продукт деятельности ирбисов. Преобладание же самок весною в стадах горных козлов объясняется, видимо, не взаимным истреблением самцов, как предположил В. В. Дмитриев, а тем, что взрослые самцы, обременённые при беге тяжёлыми рогами, в зимних условиях легче становятся добычей волков при преследовании [511]. Но в охотничьей добыче ирбисов должны преобладать самки: отмечено, что самки горных козлов вообще несколько менее осторожны, чем самцы, чаще попадают под пули охотников [512], а, следовательно, и под когти ирбисов. Поскольку последнее относится в равной мере и к леопардам, важно напомнить, что в гроте Тешик-Таш большая часть костей сибирского горного козла принадлежит самкам [513].

Количественно же охота леопарда оставляет неизмеримо больший остаток мяса, чем охота ирбиса. Даже если предположить, что он убивает только по одному животному в день, т. е. от каждого убитого животного удовлетворяет голод, то остаток этот выразится в нескольких десятках килограммов в сутки. Суточный рацион леопарда по Брэму — 1–1,5 кг, по данным Московского зоопарка — 1,5–2,5 кг мяса; вес же чистого мяса взрослого козла — от 25 до 60 и даже до 75 кг, при живом весе до 90-100 кг [514]. Конечно, если леопард давно не ел, он может съесть за раз, как и тигр, 10 и более кг мяса. В другом случае добычей его может послужить не взрослый козёл, а ягнёнок, которого он съест целиком. Но в среднем в оптимальных условиях вес мяса каждого забитого им животного в 10–20 раз превосходит вес съеденного им мяса.

Взрослый тигр, по Л. Капланову, в условиях заповедника пожирает в год около 30 крупных зверей по 100 кг, т. е. около 3000 кг живого веса, или соответствующее количество других животных [515]. Пропорционально леопард пожирал бы в год козлов на 1500 кг живого веса, т. е. тоже около 30 штук. В действительности же, забивая в среднем одну штуку в день, он тем самым забивает в год 15000 кг, а если принять за среднее 2–8 штуки в день, то 30–45 тыс. кг живого мяса, пожирая из них лишь 1500 кг. Эта огромная истребительная деятельность леопарда делает его ещё и в наши дни важным фактором, регулирующим поголовье копытных [516]. Но ввиду одновременного истребления копытных охотниками, эпизоотиями и т. д. леопарды в наши дни принуждены расселяться крайне редко, занимая каждый охотничью территорию в несколько десятков и даже сотен кв. км, постоянно бродя по которой они и совершают свои опустошения, уравновешиваемые естественным приростом поголовья [517].

Однако для ответа на поставленный вопрос надо представить себе момент, когда никто не истребляет козлов, кроме леопардов, когда козлы максимально плотно населяют данный альпийский район, т. е. местность достаточно изобилует козлами, стада обильны и охота легка. Мы поступим законно, если предположим именно такую ситуацию. Как мы знаем, количественное соотношение особей двух видов, одного травоядного, а другого питающегося им хищного, периодически изменяется в форме флюктуаций. Длительность каждого периода определяется, конечно, сроком жизни не одного поколения, а многих. Очевидно, именно в той части периода, когда количество особей горных козлов было избыточным, т. е. когда охота леопардов была особенно лёгкой и добычливой, могло осуществиться внедрение в сложившийся биоценоз нового претендента на заготовляемые леопардами запасы козлиного мяса — тешик-ташцев.

В самом деле, именно в этой части периода должно было появиться отставание численности разных нахлебников-плотоядных от возросших возможностей находок падали. Если в районе охоты каждого леопарда оставалось раньше, допустим, в сутки 50 кг непотреблённого им мяса, то это обеспечивало регулярным достаточным питанием 10–12 гиен (суточный рацион одной гиены при регулярном питании 2–3 кг) и 20–25 грифов и сипов (суточный рацион каждого из них — 600–700 гр), да ещё некоторого числа врановых. Если же количество мяса, остающегося в районе охоты каждого леопарда, возросло, допустим, до 100 кг, в сутки, то пройдёт немало лет, пока гиены и пернатые хищники размножатся ещё вдвое, — да и в этом случае они не явились бы непосильными соперниками для тешик-ташцев. Шакалы вообще не встречаются в высокогорьи, тем более там, где водятся леопарды [518]. Волки, хотя и составляющие своеобразную пару с ирбисами, тоже не встречаются вблизи леопардов [519]. Следовательно, тешик-ташцам пришлось бы вступить в конкуренцию только с указанными плотоядными. А с этими конкурентами тешик-ташцы, при всей своей слабой вооружённости, вполне могли вступить в успешную борьбу за запасы мяса.

Собственно вступать в прямую борьбу с гиенами им и не пришлось бы. Во-первых, гиены ищут пищу преимущественно с помощью обоняния и поэтому обычно появляются у трупа не сразу после смерти животного, а лишь по мере разложения; тешик-ташец же, как сейчас увидим, опираясь преимущественно на зрение, мог опережать гиен. Во-вторых, гиены, как и леопарды, в отличие от человека, активны только ночью. Непосредственные встречи человека с гиеной происходят крайне редко. Можно долгое время жить где-либо в горах по соседству с гиеной и ни разу её не встретить, хотя и видеть её следы: все светлое время суток гиена скрывается в логовище, расселине, пещере, норе, и только с наступлением темноты выходит, а с рассветом снова прячется [520]. Несомненно, что это относится не только к ныне живущим видам гиен, но в равной мере и к той пещерной гиене, которая, видимо, обитала в горах Байсун-Тау одновременно с тешик-ташцем и видовое отличие которой от современной африканской пятнистой гиены вообще ещё не доказано [521]. Как бы ни были сложны биологические отношения тешик-ташцев с этими гиенами, прямых, непосредственных столкновений между ними у падали не могло происходить. Тешик-ташцы уже не находили гиен утром у туши козла, если там до наступления рассвета оставалось не съеденное мясо. Точно также, если козёл был забит леопардом лишь под утро, тешик-ташцы не встретили бы у туши гиен, по крайней мере, до наступления сумерек.

Таким образом, речь должна идти только о борьбе за мясо с дневными пернатыми хищниками — грифами, сипами и воронами. Отогнать от туши палками и камнями грифов и сипов, не борющихся с человеком, даже когда он добирается до их гнёзд [522], было задачей вполне безопасной и посильной для тешик-ташца.

Мало того, эти же самые птицы были его главными помощниками. Едва кончалась ночь, а вместе с нею время деятельности леопарда и гиены, как тешик-ташец мог, выйдя на скалы, по полёту птиц определить место в горах, куда ему следовало направляться. С первыми лучами солнца начинают медленно и плавно летать вдоль скал огромные снежные грифы и белоголовые сипы. Один за другим, заметив добычу с высоты, они медленно по спиральной линии, все меньшими и меньшими кругами, спускаются на неё вниз. Чёрный гриф, по-видимому, определяет наличие падали уже по копошащимся около неё другим хищникам и камнем падает на неё с огромной высоты [523]. Подойдя по этим приметам ближе, тешик-ташец мог ориентироваться уже и по летающему тут воронью. По словам Л. Г. Капланова, «присутствие птиц облегчает обнаружить задавленного зверя и точно определить место, где лежит жертва» [524]. Тех из грифов и сипов, которые успели наесться, как известно, можно брать голыми руками и убить палкой, ибо они не способны подняться, да и остальных ничего не стоит отогнать от туши. Если они и успели отъесть от неё тут и там несколько килограммов, то всё же палеоантропу доставалась немалая доля ночной добычи леопарда. Он, возможно, ввязывался в драку, кипевшую у туши, особенно между белоголовыми сипами. Последние обычно раньше других хищников слетаются к трупу. Они прорывают брюшную полость и, углубляясь в неё головами, выедают внутренности. Это могло быть отчасти даже полезно тешик-ташцу, ибо служило как бы естественным началом свежевания туши, так как быстрое освобождение её от внутренностей (главного резервуара микрофлоры и первого очага аутолических процессов) надолго предотвращало гниение мышечных и прочих тканей [525]. Может быть, вместе с сипами дрались за добычу и снежные грифы или кумаи. Претендентом на мышечные ткани, на мясистые части туши являлся бурый или чёрный гриф. У падали он, как крупнейший гриф, господствует над другими и, в отличие от сипов, не затевает ссор [526]. Благодаря своему сильному клюву он способен без труда свежевать тушу — разрывать кожу и перекусывать некоторые кости, но, естественно, что у палеоантропа именно с ним возникали более острые конфликты. Любопытно, что и сейчас чёрный гриф по отношению к человеку по своему инстинкту более осторожен, чем сипы [527]. Наконец, ягнятник, или бородач мог выступать как прямой конкурент палеоантропа. Когда грифы и сипы разрывают тушу, он не ввязывается с ними в ссоры, выжидает обнажения и расчленения костяка, и неожиданно ловким броском выхватывает у них из-под носа добычу и уносит в лапах, иногда на значительное расстояние. Он может разбивать крупные трубчатые кости, сбрасывая их на камни с большой высоты [528]. Он ещё больше чем черный гриф остерегается человека, — по-видимому, это след древних противоречий. Но, вопреки рассказам, ягнятник абсолютно безопасен для человека. Всех указанных птиц тешик-ташец мог отогнать или пришибить палкой, камнем и даже голыми руками.

Те же хищники, возможно, оказывались его помощниками и в другом отношении: по наблюдениям О. В. Егорова, туши козлов и архаров, объеденных сипами, бывают, как правило, значительно стащенными ими вниз по склону от того места где животное было убито ирбисом, в одном случае, например, не менее чем на 800 метров [529]. Вообще расположение стоянки тешик-ташцев в самом низу пояса обитания горных козлов оказывается вполне целесообразным, так как тащить туши или части туш вниз по склону было неизмеримо легче, чем подниматься с ними. Отпадает в связи с этим и необходимость в предположении А. П. Окладникова, что тешик-ташцы приносили в грот рога горного козла, совершенно бесполезные, с какими-то особыми идеологическими целями [530]. По сообщению О. В. Егорова, охотники обязательно сохраняют голову с рогами на убитом козле, так как за рога легче стаскивать тушу вниз по склону и удерживать от падения [531]. Однако предположение А. П. Окладникова не оправдано и потому, что рога вовсе не бесполезны: чехлы рогов прикрывают ту их губчатую костную часть, в которой содержится и вырабатывается костный мозг; чтобы его получить, рога требовалось прогреть в углях или в золе.

Впрочем, череп козла (с рогами) представлял и специальную ценность, как вместилище вкусного и питательного головного мозга, остававшегося нетронутым даже в тех случаях, когда туша козла была сильно объедена. В отличие от волков и других хищников, тигры, ирбисы и, видимо, леопарды не едят головы убитых ими животных (как и ноги), не трогают черепа [532]. Сипы тоже не наносят сколько-нибудь существенных повреждений черепам козлов [533], а также, по-видимому, и гиены [534]: пещеры, обитаемые гиенами, изобилуют цельными, не раздробленными черепами разных животных [535]. Таким образом, в самом плохом случае палеоантропу могла достаться хотя бы голова козла, с ценным головным мозгом, как и трубчатые кости конечностей, с костным мозгом, не тронутым никем из этих хищников. Зато и леопард, и гиена охотно разгрызают копытца; в помёте барса встречаются цельные мягкие копытца молодых козлят [536], более твердые же копытца взрослых особей разгрызаются. Сказанное, точнейшим образом подтверждается фактом, отмечаемым А. П. Окладниковым при характеристике костных остатков грота Тешик-Таш: «среди костей козла подавляющее большинство принадлежит трубчатым костям конечностей, но копытца всё же отсутствуют» [537].

Разумеется, обычно тешик-ташцу должно было доставаться и немало отличного мяса. Мясо забитых леопардом горных козлов, очевидно, было совершенно свежим, даже если палеоантроп добирался до него не в первое же утро (охотники смело оставляют туши убитых козлов в горах, прикрыв их от птиц снегом или камнями, так как стерильность воздуха на больших высотах способствует сохранению свежести мяса даже летом до десяти, а осенью и до двадцати дней). К тому же на мясе горного козла быстро образуется предохранительная корочка, что высоко ценится заготовителями [538]. Само умерщвление козлов леопардом служило предпосылкой наилучшей сохранности мяса. Решающее значение для развития интоксикации в туше имеет состояние животного перед смертью, — было ли оно утомлено от бега (чего нет при методах охоты леопарда); максимальное обескровливание туши служит важнейшим средством предотвращения интоксикации, а степень обескровливания зависит опять-таки от предубойного состояния (ослабленные, утомлённые животные обескровливаются плохо) и от выбора вскрываемых сосудов. На бойнях вскрываются обязательно шейные кровяные сосуды, что соответствует и охотничьему приёму леопарда [539]. Что касается аутолиза (глубокого распада белков в животных тканях), то этот процесс, происходящий преимущественно при высокой температуре, сам по себе создаёт лишь неприятный с нашей точки зрения запах, но не опасен, пока на его основе не происходит развитие микрофлоры, гниение. Однако все эти оговорки навряд ли и нужны применительно к тешик-ташцу, ибо, очевидно, в большинстве случаев он добирался до мяса козла в первый-второй день после убоя, т. е. имел мясо достаточно свежее.

С точки зрения изложенной гипотезы становится понятным наличие в гроте Тешик-Таш, наряду с костями горного козла, костей таких животных, как медведь или леопард. Тешик-ташец, очевидно, таким же образом, по полёту птиц, находил на склонах Байсун-Тау трупы этих животных, погибавших естественной смертью, каким он находил трупы горных козлов. Может быть, так же доставалась ему и часть более мелких животных, кости которых зарегистрированы в Тешик-Таше.

Каменные орудия, находящиеся в культурных слоях Тешик-Таша, несомненно, служили для освоения всей этой добычи: для отделения мяса от костей, сдирания шкуры, расчленения суставов, перерезания сухожилий. Без этих искусственных орудий, возмещавших отсутствие естественных органов плотоядных животных — клыков и когтей, палеоантроп не мог бы использовать ту высокоценную питательную мясную пищу, которую предоставила ему горная природа. Одним собиранием этой пищи он обойтись не мог — она требовала обработки.

Не следует думать, что вся эта среда требовала от тешик-ташца мало напряжения и оставляла ему пассивную роль. Данная форма собирательства, плотоядное собирательство, если разрешено будет применить такой термин, ставила перед палеоантропом неизмеримо более сложные задачи, чем простое растительное собирательство.

Так, он оказался в близком контакте с грозным хищником, леопардом, и должен был, так сказать, перехитрить его, чтобы не стать наряду с горным козлом его жертвой. По-видимому, главным средством разрешения этой задачи было использование в качестве прикрытия естественных антагонизмов между самими хищниками, окружавшими тешик-ташца. Такой антагонизм был налицо: вражда между леопардом и гиеной. Ещё древним авторам было хорошо известно, что единственное животное, перед которым леопард испытывает страх, это гиена. Рассказывали, что при виде гиены леопард так пугается, что даже не пытается сопротивляться. По Плинию, если повесить рядом шкуры леопарда и гиены, то из шкуры леопарда выпадают волосы, — так велик был его страх при жизни; а древние египтяне изображением рядом двух шкур этих животных выражали мысль, что более сильный и благородный может быть побеждён более ничтожным [540]. Их вражда, отражённая в этой легенде, отвечает их экологическим отношениям. Они представляют в природе тесно связанную пару. Как и леопард, гиены встречаются в высокогорных условиях, например, в Иране на высоте 7,5 тыс. футов над уровнем моря [541]. В горах Абиссинии распространены как леопарды, так и гиены — пятнистые и волосатые [542]. И леопард и гиена ограничены теми же ночными часами активности. Всего за час-два до захода солнца леопард выходит на охоту [543], и если охота или трапеза леопарда затягивается, у гиены уже не остаётся времени, чтобы до восхода солнца попользоваться его добычей, — а за день хищные птицы могут значительную её часть уничтожить. Гиены, собираясь группой у падали, иногда стараются оттеснить леопарда от жертвы, едва лишь он её забил. Пятнистые гиены вообще нередко держатся и охотятся стаями [544] и поэтому могут представлять вполне реальную опасность для леопарда. Леопард отступает и должен возобновлять свою охоту, тем самым принуждённый как бы работать на гиен, эксплуатирующих его морфологию и инстинкты, великолепно приспособленные к убийству.

И тешик-ташец, очевидно, нашёл пользу в этом антагонизме. Днём человек почти никогда не встретит в горах ни леопарда, ни гиены, хотя видит их следы вокруг [545]. Тешик-ташцу надо было предохранить себя от нападения леопарда только ночью. Он поселился в одной из тех пещер, ям и расселин в скалах, в каких обычно проводят день гиены, выходя лишь с наступлением темноты на поиски пищи [546]. Боясь и избегая гиен, леопард, несомненно, не подходил к подобным местам (сами леопарды устраивают открытые гнёзда среди бурелома). Тешик-ташец с наступлением темноты мог уверенно скрываться в гроте, защищаемый, видимо, не кострами, которых, кстати, леопарды, как и ягуары, не боятся и на свет которых приходят из леса [547], а этим врождённым страхом леопарда перед гиеной, признаки обитания которой грот должно быть сохранял.

Конечно, тем самым тешик-ташец оказался в каком-то довольно близком жизненном контакте с гиеной. Она далеко не так опасна для человека, как леопард. Брэм приводит примеры, показывающие, как гиены отлично поддаются приручению [548]. Гиены отлично индивидуализируют людей в условиях зоопарков, прочно сохраняя враждебность с младенчества [549]. О некоторой степени синантропизма гиен имеются обильные сведения в литературе.

Гиены иногда живут вблизи человеческих поселений, регулярно появляются на улицах в поисках отбросов, заходят в дома и т. д. Особенно любят человеческие трупы. Гиены не боятся огня, напротив, при огне проявляют больше агрессивности в отношении человека [550]. Следом каких-то древних биологических отношений гиены и человека является своеобразная стойкая наследственно закрепленная у гиен дифференцировка: они нападают только на детей; взрослых трогают исключительно в том случае, если застают их спящими, лежащими, больными [551]. Арабы в Африке, едящие мясо гиен, добывают их, безбоязненно залезая за гиенами в тёмные пещеры, набрасывая им мешок на голову, связывая их и выволакивая наружу. Причём гиены не пускают в ход зубов против человека и не защищаются, если только соблюдается одно условие: если человек приблизится к гиене без огня (факела, свечи), в полной темноте пещеры [552]. Та расправа, которую учинила гиена со свежезахороненным ребёнком в Тешик-Таше, оставив тут же копролит, свидетельствует о посещении ею грота, обитаемого людьми (хотя, очевидно, в их отсутствие), о её той или иной экологической взаимосвязи с людьми. Не может быть сомнения, что эта сложная взаимосвязь требовала не меньших проявлений превосходства высшей нервной деятельности палеоантропа над другим животным, чем изготовление грубых каменных орудий.

Невозможно думать также, чтобы палеоантроп, войдя в данный биоценоз, не оказывал далее на него активного воздействия. Его взаимоотношения с хищными птицами, с одной стороны, с гиенами — с другой, вели, конечно, к возраставшему перераспределению запасов козлиного и прочего мяса в его пользу, что, может быть, компенсировалось до поры до времени повышением охотничьей деятельности леопардов, как мы видели, весьма эластичной по природе.

Допустимо предположение, что из близкого симбиоза с хищными птицами тешик-ташец извлекал и другие выгоды. До сих пор мы рассматривали лишь кости крупных животных в костных скоплениях грота Тешик-Таш. Вернёмся теперь к костям мелких зверей и птиц. Как уже было сказано, крайне неправдоподобно предположение, что тешик-ташец охотился на все эти разнообразные виды. Напротив, скопления этих костей могут быть легко объяснены как результат охотничьей деятельности хищных птиц, обитавших в том же гроте и в соседних нишах и расселинах скал. Согласно описанию А. П. Окладникова, над гротом Тешик-Таш имеются следы второй ниши, столь же значительного размера, но разрушенной обвалом или выветриванием [553]. В глубине грота всегда царит лёгкий полумрак [554], благоприятствующий пребыванию здесь днём ночных хищников. Говоря о разборке четвертого культурного слоя, А. П. Окладников отмечает: «В процессе разборки слоя у самого скалистого барьера, разделявшего грот на верхнюю и нижнюю часть, нам пришлось встретить неожиданное расширение, в котором, несмотря на ограниченную площадь (около 1,5 кв. м), особенно густо были рассеяны очень мелкие косточки птиц и грызунов, почти не встречавшиеся раньше. Вполне возможно, что скопление костей мелких животных образовалось из погадок и отбросов хищных птиц, так как над этим местом как раз проходит глубокая щель и карниз, на котором могли жить хищные птицы» [555].

А. П. Окладников допускает, что эти мелкие кости не связаны с охотничьей деятельностью тешик-ташцев. Вполне справедливо он утверждает далее, что и в этом случае они ценны, так как дают более полное представление о местной фауне в момент образования культурного слоя. Однако А. П. Окладников не делает попытки ответить на вопрос: какие же пернатые хищники могли оставить эти следы своего существования в непосредственном соседстве с тешик-ташцами?

На основе приведённого выше списка костей представляется наиболее вероятным, что кости самых мелких мышиных — результат жизнедеятельности ночных хищников, сов. В отличие от дневных хищников, совы абсолютно не в состоянии переваривать кости. Поскольку они мелкую добычу заглатывают целиком, да и более крупную лишь разрывают на части, у них в желудке в большом количестве образуются непереваренные остатки, выбрасываемые в виде так называемых погадок после каждой еды [556]. Близкое соседство сов с тешик-ташцем заставляет вспомнить, что сейчас несколько видов сов синантропичны — живут по соседству с человеком, гнездятся в строениях (на чердаках, башнях и т. п.) [557]. Возможно, что этот симбиоз вырабатывался именно в те далёкие времена. Условием его возникновения, очевидно, являлась какая-то польза, которую обе стороны получали друг от друга. Сову, может быть, привлекало обилие мышей, разводившихся вблизи палеоантропа, последний же приучился не трогать сову из-за какой-то своей постоянной выгоды от её соседства.

Но более крупные кости, зарегистрированные в гроте Тешик-Таш, не могут быть продуктом охоты сов. Наиболее вероятно предположить здесь деятельность кого-либо из следующих дневных хищников. 1) Алтайский кречет, крупный сокол, типичная птица альпийской и субальпийской зон; у его гнёзда обильны остатки пищухи, сусликов, особенно — клушиц. 2) Балабан, крупный сокол, гнездится в скалах, один из видов — преимущественно высокогорная форма. У его гнёзд — остатки сусликов, сурков, зайцев, пищухи и различных птиц, в том числе саджи, трясогузки, скалистого голубя, чирков, носатой утки, болотной совы и др. Упомянутая высокогорная форма питается в значительной степени прилётной водоплавающей птицей и может быть приручена как ловчая птица. 3) Сапсан гнездится на скалах, один из видов обитает в горах Таджикистана. У его гнёзд встречаются остатки разных птиц, в частности, у таджикистанского вида — каменной куропатки «кеклик»; может быть приручен как ловчая птица. 4) Стервятник, мелкий гриф, гнездится на скалах, часто недоступных, в неглубокой нише или на карнизе под нависающей скалой; синантропичен, не чуждается человека, подчас питается преимущественно человеческими испражнениями, а также различными мелкими животными, куски которых приносит к гнезду в зобу. 5) Орёл-беркут, самый крупный из орлов, гнездится на неприступных скалах; приносит к гнезду (не в зобе) разнообразную дичь. Ловит зайцев, сурков, крупных птиц (куриных, куропаток, горных индеек, водоплавающих птиц), но также и полёвок; по отношению к человеку крайне осторожен, но птенцы его хорошо приручаются и дрессируются человеком как ловчие птицы [558].

Конечно, нет причин утверждать, что вблизи тешик-ташца жил только один какой-нибудь из этих видов. Вполне возможно, что в гроте и вблизи него гнездились и несколько из указанных видов, находясь между собою в сложных биологических отношениях, как и с крупными грифами, сипами, ягнятниками, гнёзда которых, возможно, тоже находились невдалеке. Среди этого многообразного пира пернатых хищников тешик-ташец должен был занять своё место, вступать с ними в определённое взаимодействие, извлекать пользу из их соседства, тончайшим образом использовать их биологические особенности и свойства их высшей нервной деятельности. О том, что тешик-ташец находился в тесном общении с какими-то из этих птиц, косвенно свидетельствует факт тешик-ташского захоронения, всесторонне исследованного А. П. Окладниковым.

Оставляя в стороне домыслы об идеологической и социальной стороне этого захоронения, возьмём лишь сам материальный факт: закапывание покойника в грунт грота, несомненно, было его «схоронением» от каких-то животных. Но схоронить таким образом труп от гиены, медведя или волка, с их отличным обонянием, было бы совершенно бессмысленно (и, действительно, гиена откопала труп). Напротив, этот акт совершенно рационален, если имелось в виду схоронить труп от хищных птиц, у которых, как известно, обоняние редуцировано. Охотники оставляют добычу, слегка присыпав её землей или прикрыв чём-либо, и этого достаточно, чтобы она лежала нетронутой хищными птицами. Таким образом, захоронение тешик-ташского мальчика косвенно свидетельствует о том, что в других случаях трупы людей поедались птицами, и что в самом гроте птицы были обычными гостями.

Все перечисленные виды птиц в период выращивания птенцов приносят к гнезду избыточное количество мясной пищи. Это объясняется особыми механизмами снабжения птенцов — обычно не непосредственно приносящим пищу самцом, а через посредство остающейся при гнезде самки, или, во всяком случае, механизмом, при котором инстинкт доставки пищи не контролируется непосредственно потреблением её птенцами и приобретает отчасти характер «самоцели». У ястребиных, у которых лучше всего изучен процесс кормления, под гнёздами образуются огромные массы не съеденных трупов принесённых птиц или рваных частей их. При обилии пищи ястребы едят лишь головы своих жертв (мозг), а всё остальное пропадает [559]. В той или иной мере это наблюдается также у соколиных, у орлов, у некоторых грифов (ягнятников). Чем старше птенцы, чем больше им нужно пищи, тем интенсивнее родители (или один из них) ловят добычу и таскают к гнезду, употребляя на это всё светлое время суток, едва успевая сами перехватывать пищу и заготовляя её, в конце концов, гораздо больше, чем нужно птенцам [560].

Мы вправе допустить, что тешик-ташцы не брезговали и этими ресурсами мясной пищи. Разумеется, эти ресурсы были по объёму неизмеримо меньше, чем плоды деятельности леопарда, и не могли составить сколько-нибудь существенной части пропитания. Мы рассмотрели последний вопрос не в целях реконструкции источников питания тешик-ташцев, а лишь в целях объяснения всей совокупности костных остатков в гроте Тешик-Таш. К тому же эти ресурсы имели лишь сезонный характер. Зато они в это время имели преимущество ежедневной «доставки на дом» для маленьких детей или больных. А в виде погадков частицы мясной пищи доставлялись и круглый год, к тому же дезинфицированными от всяких ядовитых продуктов гниения мяса: желудок хищных птиц замечательно вооружён для сопротивления гнилостным бактериям и гнилостным ядам, по-видимому, благодаря обилию соляной кислоты [561].

Интересна относительная лёгкость приручения человеком перечисленных и ряда других пернатых хищников [562]. Может быть, это говорит о закрепившемся опыте бесчисленных поколений. Во всяком случае, если тешик-ташец был заинтересован в ловчей добыче своих пернатых соседей и сожителей, он, конечно, не был только пассивным собирателем их отбросов, а стимулировал эту их деятельность, старался продлить её сезон, вмешивался в кормление молодняка, приучал их к себе и приучался сам к ним, отлично, разумеется, разбираясь в индивидуальных повадках и особенностях разных особей и выводков.

Полученные выводы не могут быть распространены на другие средне-палеолитические памятники, кроме, может быть, остальных высокогорных мустьерских памятников. Но общее ориентирующее значение этого примера состоит в том, что он ограничивает привычное суждение: раз в палеолитическом памятнике найдены кости такого-то вида животных, значит наш предок охотился на него. Оказывается, тщательная проверка этого суждения не подтверждает его и требует более пристального изучения той или иной конкретной биотической среды этого предка.

VI. Некоторые данные и предположения о сигнальном воздействии палеоантропов на диких животных

Как выше было сказано, я полностью исключил представление об ископаемых троглодитидах как охотниках. А ведь именно такое представление с необходимостью влечёт приписывание им тех или иных свойств по аналогии с человеком. Мы имеем право утверждать, что троглодитиды даже и не могли бы убивать, ибо им это запрещал жизненный инстинкт — абсолютный, не допускающий исключений. Те популяции, которые нарушали бы эту биологическую норму поведения по отношению к животной среде, вымерли бы; иными словами, «не убивать» — это был наследственный безусловный рефлекс, врождённый видовой закон, безоговорочно закреплённый естественным отбором, а не навык, от которого особь могла бы и отвыкнуть. Теперь этот вывод нам важен и для того, чтобы нащупать едва ли не самое неясное и зыбкое звено во всей цепи анализа и реконструкции происхождения человеческой речи.

Мы говорили, что невозможно вообразить себе семейство троглодитид в роли хищников, — у его представителей на всех уровнях не было почти ничего для нападения, а в природе все объекты нападения имеют те или иные средства самозащиты от хищников: рыбы уходят в воду, птицы взмывают в воздух, копытные убегают и т. д. Но теперь посмотрим оборотную сторону медали: сколь трудно представить себе троглодитид в роли нападающего, столь же трудно, оказывается, вообразить себе и защиту его самого от хищников. Что касается обезьян, они защищены древесным образом жизни (некоторые виды — наскальным). Несомненно, наши предки отчасти сохранили подобные элементы самообороны: будучи легче тех крупнейших хищников, которые стали бы на них систематически охотиться, они могли быстрее последних и в менее доступных местах передвигаться посредством лазания, благодаря наличию (сохранению от обезьян) рук, по ветвям или по крутым скалам. Но если развивать эту мысль последовательно, выходит, что предки человека не могли спуститься с деревьев (или скал), ибо они были бы съедены. Так и думал Энгельс: на низшей ступени дикости люди «жили, по крайней мере частью, на деревьях; только этим и можно объяснить их существование среди крупных зверей» [563].

Однако за прошедшие сто лет мы неоспоримо узнали, что они-таки к тому времени спустились с деревьев. Значит, нужно как-то иначе объяснить их существование среди крупных хищников. Мысль археологов и антропологов искала разгадку лишь в одном направлении: в увеличении боевой силы наших предков в результате, с одной стороны, их вооружённости палками и камнями, с другой — соединённых действий группами. Это имеет некоторый филогенетический резон, так как обезьяньи стаи подчас успешно противостоят таким хищникам, как леопард. Но всё это, даже если бы отвечало действительности, рисовало бы нам картину «оборонительного» приспособления к хищникам. А не было оно «наступательным», хотя и в необычном смысле слова?

Экологический анализ показывает нам колоссальную связанность палеоантропа со всем окружающим животным миром. И абсолютно иными путями, «палеонтологическим анализом языка», столько раз оспоренный и всё же притягательный своим талантом и прозрениями лингвист Н. Я. Марр снова и снова возвращался к одному из своих казавшихся парадоксальными тезисов: наидревнейшие слои языка свидетельствуют о некой тесной связи перволюдей с окружающим животным миром, какую нынешний человек не может себе и представить.

Не упускала ли до сих пор наука о происхождении человека из виду гигантские возможности активного воздействия высокоорганизованных предков человека на центральную нервную систему животных, на их высшую нервную деятельность? Если змеи «гипнотизируют» обезьян, то почему бы отказать высшим приматам в свою очередь в чём-либо подобном. У них степень подвижности нервных процессов выше, чем у других животных. Почему бы не применить это преимущество, не использовать слабые стороны нервной деятельности, поведения других видов. К сожалению, нигде не обобщены широко известные, но разрозненные сведения, что хищные не могут долго выдерживать взгляд человека. Не остаток ли это некоторой древней адаптации? Представим себе, что, ещё не умея говорить между собой, троглодитиды могли адресовать каким-либо животным зримые или слышимые тормозные сигналы типа интердикции, которые в нашей сегодняшней речи преобразовались во что-нибудь вроде «киш», «фу», «брысь».

Только не упрощать! Конечно, палеоантроп не мог оказывать сигнального воздействия на все виды, на всех особей. Палеоантроп прежде всего укрывался от опасных видов тем, что использовал их природных антагонистов и конкурентов, стимулируя их враждебность и разобщение. Если в верхнем палеолите человек углубил антагонизм двух разновидностей волков — ныне дикого и предка собаки, а вместе с тем этого последнего со всеми другими хищниками, то от данного явления анализ может нисходить в глубь времён. Так, гиена отгоняла других от своей норы, и палеоантроп в какой-то мере, найдя те или иные успешно воздействующие на неё сигналы, был в некоторой безопасности «за её спиной», по крайней мере пока находился в соседстве с ней. Впрочем, во множестве случаев это средство не годилось и приходилось больше рассчитывать на преимущество, которое давали собственные цепкие руки, — отсюда пристрастие и археоантропов и палеоантропов к обрывам, отвесным обрывам и т. п. Но, возвращаясь к антагонизмам среди окружавших их животных, надо учесть не только антагонизмы между видами, но, может быть, ещё больше — между индивидами. Широко известно, как сложны разделы охотничьих участков между особями того же хищного вида; «пристроившись» к одному, уже можно было не опасаться соседних.

В пользу самой возможности такого «сожительства» говорят разные данные полевых зоологов. Установление контактности исследователя с тем или иным животным, даже на простом условнорефлекторном уровне, оказывается возможным. Так, в южнотаёжном сибирском заповеднике «Столбы» сотрудница метеостанции настолько приручила одну из страшных хищниц — рысь, что та на зов своей «хозяйки» выбегает из чащи и сопровождает в экскурсиях по лесу не только её, но и её гостей [564]. Опубликованы данные натуралистов о безопасном длительном проживании их в относительном контакте среди медведей, среди волков [565]. Этот результат достигается только длительным и осторожным общением, однако высшая нервная деятельность человека неизменно берёт верх. Кажется, особенно легко устанавливаются отношения полуприрученности с ирбисом (снежным барсом), который, впрочем, и вообще никогда не нападает на человека.

Попутно скажем, что в природе нет «диких» животных (ни хищных, ни травоядных) в обыденном смысле слова: в некоторых местах Африки непуганые животные разных видов, движимые ориентировочным инстинктом, приближаются к человеку, если только нет резких движений, которые вызовут иную реакцию — пассивно-оборонительную, т. е. бегство. Но в этом случае отрицательным раздражителем является не сам человек, а необычное резкое движение, хотя бы оно исходило и не от человека: если нет сильного ветра, заставляющего двигаться ветви и траву, животное убегает просто от какого-нибудь «необъяснимого» шевеления, способного таить опасность. Что касается хищников, нападение их на человека вообще мало характерно. Оно наблюдается там и со стороны тех видов, где имеет место постоянная охота, т. е. человек представляет опасность. Конечно, бывают особи-людоеды. Однако, как мало-мальски регулярная добыча, человек не только сейчас нигде не входит в нормальный пищевой рацион хищника, но и не входил на памяти истории, такие факты в биологии хищников всегда представляют отклонения от нормы. Надо только уметь обращаться с диким животным на воле, говорят натуралисты. Несмотря на зрелищную эффективность дрессировки хищников, она для биолога свидетельствует об их врождённой совместимости с человеком.

В отношениях человека с животными и в настоящее время дело отнюдь не сводится к простой противоположности: дикие и домашние животные. Надо пользоваться и такими понятиями, как непуганость, полуприрученность и прирученность — по отношению к животным, которых искусственный отбор отнюдь не преобразовал в специальные одомашненные виды. Полуприрученными и прирученными являются, конечно, не виды, а индивиды, особи, в лучшем случае отдельные стада или стаи. Эта прирученность оказывается индивидуальным признаком, несколько противопоставляющим данного индивида (например, данную рысь в приведённом примере) прочим особям того же вида. Большее или меньшее приручение не индивидов, а стад (кабанов) или стай (волков) предполагают в мезолите. Одомашниванием же называется возникновение новых видов, и оно датируется в основном временем неолита и позже. В настоящий момент в поле нашего зрения попадает как раз не видообразование, а диапазон явлений от непуганости до прирученности или, если угодно, симбиотичности, но не экологическом смысле, а на уровне нейрофизиологических взаимодействий.

Впрочем, как проведёшь жёсткую границу между биологической взаимной пользой и нейрофизиологической адаптацией между индивидами разных видов? Лишь недавно выяснилось, что подчас бабуин в Африке выступал как бы в роли пастуха в стадах некоторых парнокопытных. Обезьяна издавала предупреждающие крики при возникновении опасности, подтаскивала заблудившихся детёнышей при беспокойном крике самок в стаде, но зато, видимо, сама поедала их ослабевших или больных детёнышей, можно предположить, что иногда и сосала молоко. Готтентоты издавна дрессируют отдельных бабуинов, используя их инстинкты и превращая в неплохих «пастухов» козьих стад.

По такому образцу мы можем представить кое-что и во взаимоотношениях ископаемых троглодитид со стадами травоядных. Если не усматривать предвзято в доисторическом прошлом обязательно войну нашего предка со всем животным миром, то откроется широчайшее поле для реконструкции его необычной и бескровной связи с этим миром. Это, а не версия об охоте, важнейшая сторона процесса, который приведёт его к порогу очеловечивания. Даже в памяти первых европейских переселенцев в Южную Америку запечатлелось явление обитания вместе с семьями индейцев большого числа практически бесполезных разнообразнейших прирученных животных. Но тогда эти нравы и сцены, конечно, были не более как реликтом.

В распоряжении биологической науки есть своеобразное средство распознания, с представителями каких животных видов троглодитиды ранее всего и полнее всего находились в мирных взаимосвязях, во взаимном «приручении». Этим средством познания далёкого прошлого ледниковой эпохи является удивительный факт весьма разной степени приручаемости и дрессируемости современных зверей и птиц разных видов. Конечно, правы те, кто утверждает, что разумное применение методик условнорефлекторной адаптации всегда даёт некоторый положительный результат. Но бесспорно и то, что дрессировщикам в весьма разной степени удаётся нащупать у того или иного вида врождённую готовность к восприятию «антропического фактора» их поведения. По-видимому, практический опыт всякого рода зоопарков, зверинцев и цирков свидетельствует о худшей в общем приручаемости диких видов животных Нового Света (где не было ископаемых троглодитид) по сравнению с животными Старого Света. Вероятно, можно было бы построить целую иерархию всех животных по степени их наследственной приспособленности воспринимать тормозные или направляющие команды человека. Любопытно, что хищники Старого Света займут в этой иерархии далеко не последние места, а, скажем, гиены окажутся одним из самых «лёгких» объектов для цирковых дрессировщиков. Со временем с этой палеоэтологической точки зрения учёные рассмотрят и — ныне сенсационную — высокую дрессируемость дельфинов. Во всяком случае это очень перспективная научная дисциплина: восстановление ближайшей зоологической среды палеоантропов по коэффициенту дрессируемости и тем самым синантропичности всяческих видов животных, филогенетически восходящих к плейстоцену.

Если представить себе, как это полуприручение и приручение могло протекать на практике, надо выдвинуть на первое место общение палеоантропа с детёнышами животных, может быть, похищение их и вскармливание. Именно лабильность и адаптивность нервной деятельности в раннем онтогенезе животных представляли палеоантропу колоссальное многообразие и могущество средств их «воспитания». Для многих инстинктов в раннем онтогенезе ещё не включены «пусковые механизмы», например подражание взрослым особям своего вида; поэтому эти инстинкты в раннем детстве могут быть полностью или частично угашены. С другой стороны, как мы уже знаем, имитативность особенно сильно действует в раннем возрасте. А став взрослыми, это хорошо прирученные особи сохраняли, естественно контактность, тормозимость, редуцированность некоторых инстинктов и могли служить буфером между себе подобными и палеоантропами.

Всё сказанное — лишь подступ к проблеме: вскрыв явление и механизм интердикции (см. гл. 5, разд. VI), следует ли сразу переходить к зачаткам второй сигнальной системы в общении между людьми или нужен данный посредствующий блок — и в эволюционно-биологическом и в нейрофизиологическом смысле. Второе вероятно, но сегодня мы можем только предположительно говорить об этом и указать разрозненные симптомы из разных сфер знания, свидетельствующие в пользу возможного появления в будущем цельной концепции.

В современной человеческой речи в отличие от звуков, издаваемых животными, господствуют звуки, производимые струёй выдыхаемого воздуха; животные, напротив, как правило, используют вдыхаемую струю. Но человек всё же использует и этот приём «инспираторных» шумов. Я имею в виду не то исключение из общего правила, что в языках бушменов и готтентотов налицо немного инспираторных, в том числе щёлкающих звуков, подобных звукам подзывания животных, чмокания и т. п. Но дело в том, что и во всех человеческих языках такие инспираторные звуки используются в качестве междометий или в обращении к животным. Это даёт основание считать такие звуки остатком древнейшей стадии [566]. Следующий логический шаг, может быть, и ведёт к представлению, что древнейшая «звуковая речь» адресовалась не от человека к человеку, а от человека (точнее — его предка) ко всевозможным иным животным. Ныне в обращении с животными мы употребляем не только эти оставшиеся от прошлого вдыхательные звуки, но и особые интонации, не допустимые по отношению к людям.

Наряду с такими частными звуками и интонациями замечено вообще явление реакции всевозможных животных на сам звук человеческого голоса — будь то речь или пение. Индейский писатель-натуралист Вэша Куоннезин (Серая Сова) описал, как шаг за шагом он выработал некое специальное слово, произносившееся с одной и той же интонацией на определённой высоте звука. Автор пишет, что это слово приобрело «магическую силу» над зверями — оно их успокаивало, освобождало от тревоги. Если при его неожиданном появлении на виду у белок, мускусных крыс, бобров, лосей или при любом необычном звуке все они тревожно замирали, «словно каменные изваяния», то стоило произнести это уже привычное им всем слово (звуки его были чуждыми зверям от природы), все они, как один, оживали и продолжали прерванную жизнедеятельность [567].

Никак невозможно утверждать, что миф о пении Орфея, зачаровывавшем всех птиц и зверей, отразил какую-нибудь реальность. Но вот наблюдения из моего личного, куда более скромного опыта: когда я пел лесу для собственного удовольствия, не раз птицы поднимали галдёж; когда однажды запел в присутствии лошади, она ответила ржанием; когда пел в присутствии собаки (эрдельтерьер), она интенсивно подвывала. Интересно, что в особенности эти подражательные звуки вызывали самые высокие тона моего голоса.

Некоторым людям свойственно умение подражать голосам разных животных. Но лишь единожды был описан, а именно голландским врачом Тульпом в XVIII в., «блеющий юноша», не обладавший ни в малой степени человеческой речью, но приспособившийся к блеянию, поскольку он вырос среди диких овец в горах Ирландии. Однако описание Тульпом особенностей морфологии его черепа делает вероятным то, на первый взгляд совершенно невероятное, предположение, что это был вовсе не человек, а реликтовый палеоантроп. Если так, он мог «разговаривать» с животными, но ещё не с людьми.

Всё это — разрозненные клочки, которые невозможно соединить в сколько-нибудь цельную гипотезу. Пока назовём это лишь допущением. Подражая видовым голосам животных, в немалой степени представлявшим собой неадекватные рефлексы, палеоантроп был вооружён сильным и небывалым оружием: он вызывал их имитативно-интердиктивную реакцию. В своём ещё нечеловеческом горле он собрал голоса всех животных раньше, чем обрёл свой специфический членораздельный голос.

Итак, если наши реконструкции и допущения справедливы, палеоантроп занял совсем особое место в мире животных. Этот эврибионт, даже убиквист, т. е. обитатель неограниченно разнообразных биотопов, был абсолютно безопасен для всех зверей и птиц, ибо он никого не убивал. Но зато он как бы отразил в себе этот многоликий и многоголосый мир и смог в какой-то мере управлять поведением его представителей благодаря опоре на описанные выше механизмы высшей нервной деятельности.


[СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]