V.


[ — Одиссeй ПoлиxpоніaдесъIII. МОИ ПЕРВЫЕ ИСПЫТАНІЯ И УСПѢХИ, СОБЛАЗНЫ И ДѢЛА.]
[ПРЕДЫДУЩАЯ СТРАНИЦА.] [СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]

Другое дѣло, въ которомъ мнѣ волей и неволей пришлось принимать участіе и за которое я пострадалъ немало, было гораздо важнѣе ссоры доктора съ Гайдушей. Если гнѣвъ и проклятія Гайдуши причинили мнѣ много стыда на улицѣ и заставили меня вознести къ небу даже мольбу за долголѣтіе султана и его слугъ, то въ этой второй исторіи я прошелъ черезъ такія минуты страха, которыхъ я не испытывалъ ни на озерѣ ночью, когда мнѣ казалось, что лодочникъ съ большими усами хочетъ насъ утопить за то, что г. Бакѣевъ назвалъ рамазанъ праздникомъ фанатизма, ни при видѣ казни Саида.

На озерѣ я не чувствовалъ по крайней мѣрѣ за собой самимъ противъ турокъ никакой вины и преступленія; во время казни я былъ пораженъ больше жалостью, чѣмъ страхомъ за себя… Но теперь… Слушай и радуйся, мой патріотъ!

Есть въ Эпирѣ нѣкто попъ Ко́ста. Кто только его не знаетъ? И какъ его не знать! Голосъ у него громкій, ростъ высокій, видъ безстрашный, взглядъ орлиный; онъ уже не молодъ — бородка и кудри его давно сѣдѣютъ, но лицо его, тонкое и твердое, мнѣ кажется, до сихъ поръ еще моложе моего, и въ то время въ немъ не было еще ни одной морщины. У него въ предмѣстьѣ есть небольшой домикъ; есть попадья еще не старая, румяная и полная; есть двое дѣтокъ; но нѣтъ ни прихода, ни денегъ… Приходъ у него отняли за «постоянное вмѣшательство въ неподобающія дѣла». Приходъ, по настоянію турецкихъ властей, отнялъ у него самъ янинскій владыка. И владыку утомилъ попъ Ко́ста необузданнымъ и безпокойнымъ нравомъ своимъ. Престарѣлый владыка искалъ лишь спокойствія и мира. Довольно съ него было и тяжкой отвѣтственности, которую онъ несъ предъ Портой, какъ главный представитель народа своей епархіи, народа, ты знаешь, мѣстами угнетеннаго въ чифтликахъ у беевъ-землевладѣльцевъ (изъ нихъ очень немногіе, увы! похожи на благороднаго Абдурраима), зато мѣстами независимаго, тревожнаго, воинственнаго, склоннаго къ распрямъ, возстаніямъ, разбою, по одной лишь страсти къ геройству и молодечеству. Довольно было съ бѣднаго владыки распрей и оппозиціи нашихъ архонтовъ, которые претендовали распоряжаться безъ зазрѣнія совѣсти суммами благодѣтелей; которые хотѣли, чтобъ ихъ дѣти въ училищѣ имѣли особыя права (какъ ты видѣлъ въ исторіи учителя съ отчаяннымъ моимъ Аристидомъ); довольно было съ преосвященнаго и того, что богатые яніоты не признавали равными себѣ не только бѣдныхъ и порабощенныхъ землепашцевъ янинской долины, не только сулійскихъ героевъ-клефтовъ, которые въ случаѣ борьбы за отчизну сумѣли бы снова напомнить дѣяніями своими кровавыя и блестящія времена Марковъ Боцарисъ и Дзавели; нѣтъ, они не хотѣли равнять съ собою и насъ, богатыхъ и грамотныхъ загорцевъ, во всей Турціи, Греціи и Молдаво-Валахіи знаменитыхъ умомъ, изворотливостью, ученостью, жертвами денежными и трудами на пользу родины… Митрополиту приходилось съ утра и до ночи думать то о томъ, чтобы паша не подозрѣвалъ его въ сообщничествѣ съ недовольными, то о томъ, чтобы бѣдные греки не роптали на него за потворство богатымъ; чтобы богатые не сочли его демагогомъ и не потребовали у патріарха его смѣны, не набрали бы сотни подписей подъ жалобой на него; чтобы консулы, наконецъ, не писали бы противъ него въ свои посольства — одинъ, что онъ «слишкомъ туркофилъ и даже по-турецки говоритъ охотнѣе, чѣмъ по-гречески»; а другой — что онъ въ постоянныхъ сношеніяхъ съ людьми подозрительными и буйными, что онъ можетъ быть предсѣдатель какой-нибудь тайной гетеріи революціонной, орудіе греко-русскихъ крамолъ и подкоповъ. Ему хотѣлось отдохнуть на диванѣ, почитать спокойно, грѣя у жаровни старыя кости, а тутъ присылали отъ паши его требовать немедленно… Поймано двое грековъ; они вырѣзали въ дальнихъ горахъ турецкихъ караульныхъ. Одинъ изъ этихъ ужасныхъ, растрепанныхъ людей съ длинными волосами, съ лицомъ звѣрскимъ и безстыднымъ, ссылался на него, увѣряя, что владыка его знаетъ давно и что онъ совсѣмъ не тотъ убійца, а человѣкъ миролюбивый и хорошій. И вотъ ему надо было сѣсть на коня и спѣшить въ Порту и отрекаться отъ этого человѣка и усовѣщевать его…

Прибѣгалъ къ нему изъ дальняго сельскаго прихода молодой и красивый священникъ и показывалъ съ гнѣвомъ и воплями синія пятна на тѣлѣ и царапины глубокія и говорилъ, что его поймали ночью какіе-то люди христіане и арнауты-турки вмѣстѣ… и пытали, и увѣчили, и убить хотѣли… И что онъ дойдетъ до патріарха, и до пословъ великихъ державъ, и до визиря великаго, и до султана самого, если его не удовлетворятъ и не накажутъ примѣрно оскорбителей и мучителей этихъ; что онъ, если его не удовлетворятъ сразу, приметъ мусульманство или католичество, лишь бы найти себѣ защиту и путь ко мщенію… Поднималъ опять владыка тяжелое и старческое тѣло свое съ мягкаго дивана и садился на коня и ѣхалъ… И вотъ оказывалось, что молодой священникъ былъ волокита и обольститель, что онъ былъ именно тѣмъ, чѣмъ хвастался Аристидъ: «Яни и все тотъ же Янаки, да распутный Яни!» И что арнаутамъ-сосѣдямъ и крестьянамъ-грекамъ наскучили его грѣхи и его любострастныя интриги, отъ которыхъ не могла защитить ни христіанская святыня семейнаго очага, ни мусульманскіе затворы; нѣсколько молодцовъ и той и другой вѣры согласились поймать его ночью и наказали сурово и крѣпко. Турки-чиновники и беи радовались и смѣялись этому позору и говорили одобрительно: «Хорошій попъ! красивый, очень красивый попъ! прекрасный попъ!!» И владыка былъ посрамленъ…

Полагая, что Корбетъ де-Леси (особенно въ политическомъ смыслѣ) близокъ къ Портѣ и что дружба съ нимъ епископа послужитъ на пользу общую и отвратитъ вѣчныя подозрѣнія въ руссофильствѣ, владыка искалъ подружиться со старымъ причудникомъ; но Леси ему не вѣрилъ и, между прочимъ, однажды вотъ что́ сдѣлалъ съ нимъ. Въ нашемъ домѣ, который нанималъ англійскій консулъ, была небольшая и прекрасная турецкая баня (въ Эпирѣ это встрѣчается гораздо рѣже, чѣмъ въ восточныхъ областяхъ Турціи; у насъ народъ турецкихъ бань не любитъ и думаетъ, что мѵро святое отъ нихъ выходитъ изъ тѣла). Однажды святый 53 янинскій жаловался, что здѣсь нѣтъ такихъ хорошихъ бань, какъ въ Царьградѣ и Адріанополѣ; Леси велѣлъ истопить свою, приказалъ нарочно нанять двухъ банщиковъ, ловкихъ ребятъ, и пригласилъ митрополита. Митрополитъ съ радостью поѣхалъ и вымылся; но въ ту минуту, когда, лежа въ предбанникѣ на хорошей постели, весь окутанный и съ чубукомъ въ рукѣ, онъ сбирался насладиться въ мирѣ этою земною радостью, вдругъ двери растворились, и предсталъ смѣясь самъ красный выбритый и сѣдой Корбетъ де-Леси; а за нимъ стояли гг. Благовъ, Бакѣевъ, Бостанджи-Оглу и англійскій драгоманъ, очень злой и насмѣшливый человѣкъ. Что́ хотѣлъ этимъ доказать капризный старикъ? Не хотѣлъ ли онъ унизить епископа или доказать Благову, что митрополитъ англофилъ и больше ему другъ, чѣмъ Благову? Какъ бы то ни было, Благовъ вышелъ изъ этого, по обыкновенію, хорошо; онъ поцѣловалъ руку у владыки, сѣлъ около него на ложе и началъ говорить съ нимъ и расхваливать турецкія бани, потомъ самъ поправилъ ему одѣяла на ногахъ и съ поспѣшностью принялъ изъ рукъ его чубукъ, не давъ времени прислужнику взять его, когда владыка сдѣлалъ одно лишь движеніе…

Корбетъ де-Леси надоѣло стоять въ жару, и онъ вышелъ; тогда, взглянувъ значительно на его спину, владыка простеръ руки къ Благову и умилительно прошепталъ: «Сынъ мой! Что́ дѣлать!.. Знаешь!» «Знаю, знаю!» сказалъ Благовъ, опять поцѣловалъ его десницу и вышелъ.

И опятъ это все тотчасъ же разнеслось по городу; друзья архіерея хвалили его тонкую дипломатію, враги пожимали плечами и восклицали: «Этотъ человѣкъ не уважаетъ своего сана… Если бъ я былъ патріархъ, я бы его банщикомъ въ наказаніе въ Царьградѣ сдѣлалъ. Въ былыя времена такъ дѣлали съ монахами виновными…»

Такъ было трудно и скучно иногда митрополиту, а тутъ еще отъ попа Ко́сты покоя нѣтъ. Вздохнетъ владыка и скажетъ себѣ: «Слава Тебѣ, Господи, кончились главныя дѣла!.. Сіи на колесницахъ, сіи на конѣхъ, мы же во имя Господа Бога нашего призовемъ».

Но нѣтъ, самое главное дѣло еще впереди. Попъ Ко́ста не дремлетъ: то дѣвушку-христіанку изъ деревни трое турокъ похитили и везутъ на мулѣ въ городъ, чтобы потурчить ее (съ ея согласія, такъ какъ ей одинъ изъ этихъ турокъ понравился и обѣщалъ ей много денегъ). Попъ Ко́ста одинъ нападетъ на турокъ при въѣздѣ въ городъ, отбиваетъ дѣвушку, стыдитъ ее, ведетъ въ митрополію, шумитъ… Правда, онъ поклонится прежде въ ноги владыкѣ, но вставъ онъ говоритъ почти повелительно: «Дѣлай свой долгъ; святый янинскій, я свой кончилъ!»

То случается такъ, что маленькій сынъ попа Ко́сты ссорится съ сосѣднимъ турчонкомъ; турчонокъ его бьетъ; мальчикъ бѣжитъ домой, турчонокъ за нимъ; попадья выходитъ изъ дверей и бьетъ маленькаго турка; мать турчонка вступается и бьетъ попадью, срываетъ съ нея платочекъ, треплетъ ей косы; возвращается домой попъ Ко́ста и говоритъ: «Хорошо!» Идетъ къ турчанкѣ на дворъ, вызываетъ ее, внезапно припираетъ калитку — «око за око, зубъ за зубъ!» — срываетъ съ нея покрывало; треплетъ ея остриженные въ кружокъ волосы; бьетъ по щекамъ и уходитъ къ себѣ. По всему кварталу крикъ и вопль неистоваго негодованія. Турки сбираются толпою; всякіе турки: ходжи сердитые, купцы съ базара, арнауты сельскіе, лодочники и носильщики оборванные и крѣпкіе; вопль и крики; камни летятъ въ двери и на дворъ попа Ко́сты. Попъ Ко́ста ворота на запоръ; беретъ двухствольное ружье въ руки и говоритъ попадьѣ: «Иди за мной и держи заряды». Онъ идетъ на небольшую вышку, которая у него есть около воротъ, съ окномъ прямо на улицу; отворяетъ окно; камни летятъ въ него, но онъ, поводя грозными очами, румяный отъ какого-то полурадостнаго гнѣва, взводитъ курки и прицѣливается… въ одного ходжу… ходжа бѣжитъ. «Разойдитесь всѣ! кричитъ имъ попъ Ко́ста: слушайте меня». Турки ободряютъ другъ друга, и снова камни летятъ въ окно; одинъ попадаетъ попу въ грудь, онъ опять цѣлится и кричитъ: «Разойдитесь и позовите солдатъ. Иначе васъ накажетъ паша. Не то время теперь, что́ вы думаете! И на васъ есть у падишаха законъ. Отойди ты, молодецъ, я въ тебя стрѣльну». Молодецъ отходитъ, бѣгутъ за солдатами. «Ага мой! — кричитъ попъ Ко́ста начальнику, — разгони народъ этотъ и веди меня къ пашѣ, если я виноватъ, а въ домѣ моемъ разбойничать я ихъ не пущу. Ты помни, ага, что это долгъ твой, и берегись».

— Знаю, знаю! — говоритъ мрачно чаушъ. Совѣтуетъ людямъ разойтись по-добру по-здорову, совѣтуетъ попу положить ружье и выйти. Приставляютъ одного солдата къ дверямъ — хранить домъ и дѣтей, а попа и попадью ведутъ въ Порту, окруженныхъ толпой. Турчанка прибитая идетъ тоже и несетъ въ рукѣ клокъ волосъ своихъ.

Паша опять шлетъ за митрополитомъ. Попъ ничего не отрицаетъ; онъ считаетъ себя правымъ и самъ требуетъ удовлетворенія, ибо не должна была турчанка врываться на его дворъ и безчестить его жену. Паша присуждаетъ его на мѣсяцъ въ тюрьму; онъ самъ находитъ, что турчанка виновата, но Ибрагимъ и прогрессивный Сабри-бей оба говорятъ, что невозможно допустить такого преобладанія гяуровъ… Неслыханное дѣло, чтобы гяуръ осмѣлился взойти въ турецкій дворъ и избить мусульманку. Только опасаясь консульскаго вмѣшательства, можно замѣнить ссылку тюрьмою. Попъ въ свою очередь не дремлетъ; онъ находитъ себѣ помощника, онъ изъ тюрьмы пишетъ циркуляры консуламъ, онъ во всемъ винитъ владыку; онъ пишетъ: «Невыносимыя гоненія, которыя я претерпѣваю отъ святаго янинскаго, превосходятъ мѣру моихъ силъ, истощенныхъ на поприщѣ служенія алтаря Господня. Цивилизація иностранныхъ агентовъ такова, что они легко поймутъ мое положеніе»…

Ашенбрехеръ идетъ къ Бреше; Бреше идетъ къ Благову и Киркориди; всѣ идутъ къ равнодушному Корбетъ де-Леси. Корбетъ де-Леси полагаетъ, что Порта права. Благовъ, неожиданно для Бреше и для всѣхъ, согласенъ съ нимъ и прибавляетъ, что попъ Ко́ста подаетъ о себѣ очень дурное мнѣніе жалобами иностранцамъ на своего владыку. Бреше внѣ себя; ему хочется показать вездѣ свою власть, и въ этотъ день, какъ и въ другіе, онъ, конечно, съ ранняго утра думалъ — кого бы еще устрашить? Бреше опять грозится «снять кожу съ головы митрополита, de cet indigne pasteur!» Но, погорячившись, онъ однако не дѣлаетъ ничего, ибо считаетъ попа Ко́сту агентомъ Благова и не хочетъ за это ему помогать.

Благовъ между тѣмъ посылаетъ сказать попу, что это ему полезно; пускай посидитъ немного и охладится отъ бурныхъ своихь страстей.

Но самъ онъ его очень любитъ и открыто говоритъ и Бостанджи-Оглу, и Бакѣеву, и доктору: «Что́ архонты? Архонты скука! Вотъ попъ Ко́ста! Такихъ я люблю… разбойниковъ!» И чрезъ недѣлю, не болѣе, онъ говоритъ митрополиту: «Поклонитесь за этого попа. Мнѣ его жалко. А объ облаченіи и о митрѣ я уже писалъ, куда слѣдуетъ»… Ѣдетъ опять старикъ въ Порту; кланяется, проситъ дрожащимъ отъ волненія голосомъ и обѣщаетъ за первый же поступокъ лишить попа Ко́сту прихода. Попъ выходитъ и благодаритъ митрополита, какъ будто онъ и не знаетъ, что митрополитъ ничуть не желалъ его выпустить; и владыка благословляетъ его на новые подвиги патріотизма и отваги, какъ будто и онъ не знаетъ о томъ, что попъ Ко́ста писалъ: «Нестерпимыя гоненія, которыя святый янинскій»… какъ будто онъ, владыка, не горюетъ, думая, что консулы давно написали объ этомъ всѣ ко всѣмъ своимъ дворамъ, кабинетамъ и посольствамъ, что святый янинскій гонитель невинныхъ и кроткихъ служителей алтаря Господня въ угоду агарянамъ… Владыка янинскій увѣренъ развѣ только въ одномъ Леси… Леси или вовсе ничего не писалъ, или писалъ, что Порта умѣетъ еще покорять буйныхъ людей и встрѣчать поддержку въ почтенномъ пастырѣ янинскихъ христіанъ.

И вотъ однажды, «однимъ печальнымъ четвергомъ и средой одною горькою», я сидѣлъ послѣ полудня у окна и училъ прилежно урокъ. На широкія плиты церковнаго двора лился потоками зимній дождь. Вдругъ, вижу я, идетъ, бѣжитъ по нашему двору женщина въ турецкой одеждѣ; она останавливается, открываетъ лицо, озирается со страхомъ, смотритъ въ окна наши… Я вижу, что она очень блѣдна и худа, не стара, но и не первой молодости; собой еще не дурна. Я открываю окно съ удивленіемъ и хочу спросить ее, что́ ей, но въ эту минуту вслѣдъ за ней бѣжитъ попъ Ко́ста, тоже озирается, тоже смотритъ на наши окна… Потомъ бѣжитъ назадъ, со тщаніемъ запираетъ калитку нашу и кричитъ ей: «Иди, иди въ комнату скорѣе!» Женщина бросается поспѣшно въ нашу дверь… Я тоже выбѣгаю изъ моей комнаты и застаю ее лежащую у ногъ отца Арсенія, который взволнованъ немного, но весело смотритъ и повторяетъ: «Хорошо, хорошо, хорошо, хорошо! Опомнись, благословенная моя, опомнись!»

Турчанка молча держитъ одною рукой его рясу, а другую прижимаетъ къ сердцу и, закрывъ глаза, шопотомъ восклицаетъ: «Христосъ и Всесвятая! О, Всесвятая Дѣва моя!.. Госпожа моя, помилуй меня, помилуй!»

— Помилуетъ, помилуетъ, — говоритъ ей растроганный священникъ.

Входитъ попъ Ко́ста; лицо его еще веселѣе, чѣмъ у отца Арсенія; руки въ карманахъ рясы: «Видишь насъ! Что́ мы такое!» Входитъ парамана наша, несетъ воду свѣжую и даетъ пить турчанкѣ. Выпивъ, она вдругъ встаетъ и внезапно восклицаетъ со страстью и отчаяніемъ: «Нѣтъ, нѣтъ! Я погибла! Сердце мое испорчено, и Харонъ меня скоро возьметъ». Потомъ опять садится на полъ, опять закрываетъ глаза и, качая головой, твердитъ: «Харонъ, Харонъ, Харонъ! буря и погибель моя… Смерть!»

Что́ такое? Что́ такое? Я смотрю на всѣхъ съ изумленіемъ, и любопытство пожираетъ меня.

Вижу, оба священника все веселы. Турчанку поднимаютъ и успокаиваютъ на диванѣ. Но она все держится за грудь и все говоритъ о Харонѣ, о лютой смерти неизбѣжной.

— Что́ жъ Харонъ? Что́ жъ Харонъ? — замѣчаетъ отецъ Арсеній: — Что́ тутъ вреднаго? На томъ свѣтѣ вѣнецъ неувядаемый ты получишь.

— Сердце мое разрывается, учитель ты мой, — говоритъ турчанка. — Я давно больна, и въ груди моей точно птичка живая крыльями бьется что-то, все бьется… Ахъ! Увы мнѣ! увы мнѣ!

Священники уходятъ оба въ другую комнату, совѣщаются долго и опять приходятъ; парамана тогда говоритъ мнѣ съ улыбкой:

— Я знаю ее. Она маленькая еще потурчилась. Она была служанкой тогда у Раки-бея; потурчили ее; замужъ выдали; приданое дали; мужъ ея хорошій былъ молодецъ: высокій, цвѣтомъ цвѣлъ тогда. Правда, что турокъ онъ былъ. Ну, что́ дѣлать! А въ 54-мъ году его убили… Вотъ она, бѣдная, овдовѣла… Что́ вдова? вдова развѣ человѣкъ? Тихо пойдетъ по улицѣ — люди скажутъ: «она ломается такъ нарочно»; скоро пойдетъ — люди скажутъ: «Она мужа хочетъ… за мужемъ бѣжитъ!» Да! И такъ дѣло противное, и этакъ дѣло худое. Несчастіе!

— А теперь чего она хочетъ? — спросилъ я у параманы.

Но прежде, чѣмъ успѣла парамана отвѣтить, турчанка встала быстро съ дивана и, взявъ мою руку, воскликнула съ жаромъ:

— Ты, дитя мое, хочешь знать, чего я хочу? Чего я хочу, ты спрашиваешь? Спроси ты у меня самой, паликаръ мой молоденькій! Я хочу умереть въ Христовой вѣрѣ… Я хочу, чтобы св. Георгій Янинскій Новый исцѣлилъ меня, и хочу, чтобы перестала трепетать эта птичка живая, которая въ груди моей такъ дѣлаетъ… скоро, скоро, скоро. И потемнѣетъ въ глазахъ моихъ… И я падаю. А если мнѣ умереть судьба скоро, хочу, чтобы меня попы хоронили, не ходжи, попы… Вотъ чего я хочу, паликаръ ты мой, мальчикъ ты мой хорошій. И боюсь я турокъ, боюсь я быть съ ними, боюсь, что они или убьютъ меня какъ-нибудь, или настращаютъ меня, и издохну я въ грѣхѣ, какъ собака.

Священники возвратились задумчивые. Попъ Ко́ста сказалъ:

— Хорошо, теперь и самъ привелъ ее сюда днемъ черезъ огороды и дивлюсь только одному, какъ это насъ съ ней никто изъ турокъ не примѣтилъ… Днемъ, посудите! Попъ Ко́ста съ турчанкой бѣжитъ… Но въ митрополію черезъ базаръ вести днемъ?.. Базаръ — не огороды… Буря и погибель моя! что́ дѣлать? Мнѣ бы только до мощей св. Георгія Янинскаго довести ее. И тамъ бы я ее въ надеждѣ на помощь мученика оставилъ…

Пуще всего попъ Ко́ста не хотѣлъ, чтобы митрополитъ зналъ объ его участіи: не зная о немъ, онъ охотнѣе защитилъ бы турчанку. Всѣ предлагали свои совѣты. Отецъ Арсеній говорилъ: «пусть парамана ее отведетъ»; парамана говорила: «пусть одна дойдетъ; развѣ не ходятъ турчанки? Больше нашего по улицамъ гуляютъ; а я боюсь. Можетъ быть турки теперь ужъ узнали, что она съ попомъ куда-то убѣжала, и ищутъ ее»… Турчанка говорила ей: «Радость ты моя! Что́ мнѣ дѣлать?.. Теперь я боюсь одна итти… Разорвутъ меня турки!»

— Не разорвутъ! Зачѣмъ рвать! — сказалъ насмѣшливо попъ Ко́ста. — А лучше вотъ что́ я скажу… — И, взглянувъ на меня, онъ спросилъ: — Это кто такой этотъ молодчикъ?

Отецъ Арсеній сказалъ ему, кто я. Тогда попъ Ко́ста обратился ко мнѣ и сказалъ:

— Я тебѣ, молодецъ, скажу такое мое слово: сдѣлай ты душеспасительное дѣло. До вечера ждать нельзя; надо спѣшить, пока митрополитъ еще въ конакѣ у паши. Переодѣнемъ ее въ платье параманы; черный платокъ большой ей на голову накинемъ; и ты веди ее во имя Божіе и во славу Его!.. А мы слѣдомъ за вами съ отцомъ Арсеніемъ.

Прошу тебя, суди самъ, до какой степени должно было такое порученіе казаться мнѣ страшнымъ и какъ я содрогнулся, услышавъ такія слова.

— Учитель! — сказалъ я, чувствуя, что ноги у меня слабѣютъ, — учитель… Я еще малъ для такихъ дѣлъ.

Попъ Ко́ста смѣрилъ меня съ ногъ до головы (я былъ почти одного роста съ нимъ), и глаза его засверкали злобно.

— Правда, что ты малъ! — И потомъ, топнувъ ногою, воскликнулъ съ отчаяніемъ: — Говорить намъ теперь много, христіане вы мои, некогда!

У отца Арсенія глаза тоже блистали, и онъ сказалъ мнѣ:

— Иди, иди, Одиссей. Я тебѣ говорю, иди… Это великое дѣло — спасти душу и вырвать ее изъ рукъ врага… Иди, я тебѣ говорю, и не бойся… Христосъ и Всесвятая доведутъ тебя въ цѣлости до митрополіи… Никто ее въ этой одеждѣ не узнаетъ, и на тебя меньше обратятъ вниманія, чѣмъ на насъ, поповъ. Идетъ малый съ матерью — и только.

Священники были, разумѣется, правы, и время было дорого. Я рѣшился итти, восклицая мысленно: «О Боже! подкрѣпи меня… Я не Аристидъ… въ груди моей не желѣзо и въ ногахъ не сталь вложена… Доведи меня только живого съ этою бѣдною женщиной до митрополіи черезъ этотъ многолюдный базаръ, гдѣ сидятъ и ходятъ такіе бородатые и длинноусые агаряне, враги Твои, Христе Боже мой, и я клянусь, что какъ только немного разбогатѣю, то сдѣлаю серебряную ручку на икону Матери Твоей въ нашемъ загорскомъ параклисѣ Широчайшей Небесъ».

— Идемъ! — сказалъ я бодро турчанкѣ, когда она переодѣлась и покрылась большою черною шалью, какъ греческая вдова.

Я часто замѣчалъ и позднѣе, что послѣ усердной молитвы мой умъ свѣтлѣлъ и я становился умнѣе и находчивѣе. Выходя изъ дверей св. Марины, я вмѣсто того, чтобы вести Назли (такъ ее звали) прямо въ митрополію, довелъ ее поспѣшно до воротъ русскаго консульства (оно было несравненно ближе отъ насъ), и кинулся въ нихъ озираясь. Назли молча вбѣжала за мною.

Посреди большого двора стоялъ передъ Бостанджи-Оглу Маноли, подпершись руками, и говорилъ ему:

— Нѣтъ! Несчастный Бостанджи-Оглу… Этого не будетъ, что́ ты желаешь… чтобъ я шагалъ впереди передъ тобой, какъ передъ консуломъ, или вице-консуломъ 54, или передъ первымъ драгоманомъ ихъ… Я всегда буду ходить съ тобой рядомъ, до тѣхъ поръ, пока самъ господинъ Благовъ не прикажетъ мнѣ… Потому что до учености твоей мнѣ нѣтъ дѣла, и ты человѣкъ не важный, и не великій и даже довольно низкій, я тебѣ скажу, и обкрадываешь господина Благова…

— Гдѣ ты видѣлъ, что я краду, оселъ! — воскликнулъ Бостанджи-Оглу.

— Нужда мнѣ видѣть большая! — сказалъ Маноли насмѣшливо.

Я кинулся къ Маноли и сказалъ ему съ энтузіазмомъ:

— Киръ-Маноли, золотой мой, надо скорѣе свести эту женщину въ митрополію… Она потурчена и хочетъ возвратиться на лоно церкви… Ты знаешь, я еще малъ для такихъ дѣлъ… И я пойду съ вами неподалеку… Только надо вамъ вести ее… Вы человѣкъ воинственный и вооруженный, а я что́ могу?

Бостанджи-Оглу тогда вмѣшался и сказалъ сердито:

— Хорошо ты говоришь, что ты малъ еще. Зачѣмъ тебѣ-то въ политическія дѣла впутываться? Я не могу отпустить Маноли. Господина Бакѣева нѣтъ дома теперь, и безъ спроса его кавассы не должны мѣшаться въ подобныя дѣла.

— Хорошъ и ты, — сказалъ ему на это спокойно старый Ставри. — Успокойся. А ты, молодецъ, скажи, какое это дѣло.

Но я сказалъ, что говорить некогда, что послѣ все узнаютъ, что меня отецъ Арсеній прислалъ; Назли говорила то же самое и умоляла. Тогда Ставри сказалъ:

— Такъ мы даже оба пойдемъ; но не такъ, какъ ты, Одиссей мой, говоришь. Ты иди съ ней впередъ, чтобы было не такъ замѣтно и чтобы не говорили безъ нужды про консульство, а если что́ случится, мы съ Маноли будемъ близко!..

— Браво! — воскликнулъ Маноли, расправилъ усы, поднялъ плечи и пошелъ быстро къ воротамъ.

Мы съ Назли за нимъ; за нами Ставри.

— Куда? куда? Вы съ ума сошли, — кричалъ мнѣ вслѣдъ оскорбленный Бостанджи-Оглу. — Куда? Вы потеряли оба голову! Вы меня, драгомана, не слушаете, а слушаете пустого мальчишку.

И онъ махалъ своимъ зонтикомъ и руками; но мы всѣ спѣшили молча черезъ широкій дворъ.

— Анаѳема вамъ всѣмъ! Чтобы вамъ до митрополіи всѣмъ дуракамъ не дойти, — сказалъ, наконецъ, въ изступленіи «московскій яуды» и успокоился.

Дорогой я шелъ нарочно не спѣша и постоянно ободряя себя мыслью, что въ двадцати какихъ-нибудь шагахъ за мной слѣдятъ два такихъ испытанныхъ помощника съ ятаганами и усами, «съ желѣзомъ въ груди и со сталью въ ногахъ», не чувствовалъ уже такой боязни, какъ прежде. А когда мы съ Назли взошли подъ старую крышу темнаго базара и зашумѣли вокругъ меня люди въ тѣснотѣ, я какъ опьянѣлый шелъ впередъ и ничего уже не помнилъ… Одну секунду только я ужаснулся. Уже поворачивая къ митрополіи, увидалъ я передъ собою внезапно страшнаго дервиша Хаджи-Сулеймана съ сѣкирой въ рукахъ:

— Га! га! — закричалъ онъ такъ звѣрски, что всѣ прохожіе остановились: — Га! га! Рогачъ, негодяй, куда ты бѣжишь?

Назли также въ страхѣ остановилась и закрыла еще больше лицо платкомъ. У меня подломились ноги, но я вспомнилъ, однако, что это, вѣроятно, обычная ласка юродиваго и что онъ узналъ меня, вспомнилъ, какъ я подавалъ ему варенье и кофе у доктора, и радовался встрѣчѣ… Что́ было дѣлать? Онъ все стоялъ и кричалъ сердито:

— Рогоносецъ! Гранитель мостовой ты этакій… Съ женщинами бѣгаешь… Га! га!.. Анаѳема… На, цѣлуй мою руку…

Купцы въ лавкахъ хохотали; я, наконецъ, приложился къ рукѣ, которую онъ мнѣ протягивалъ, и хотѣлъ итти.

Каждый мигъ намъ былъ дорогъ… Кавассовъ я потерялъ изъ виду въ толпѣ… Дервишъ, какъ только я поцѣловалъ его руку, утихъ и хотѣлъ итти, но вдругъ (о! ужасъ вспомнить) обратился къ Назли и сказалъ ей:

— Ты мать ему, вѣрно? Я твоего мужа знаю, зачѣмъ ты черное носишь?..

Я сказалъ:

— Мать, мать… Мы спѣшимъ, Хаджи, очень спѣшимъ… (А между тѣмъ человѣкъ десять любопытныхъ уже окружили насъ.)

Въ эту минуту раздался голосъ Ставри:

— Айда, айда! Впередъ, Одиссей… Айда! Хаджи, не мѣшай…

И мы прошли благополучно и эту подводную скалу, о которую чуть-чуть было не разбилось все мое мужество. Ворота митрополіи были близко; но мы долго еще слышали брань Хаджи-Сулеймана; теперь онъ, стоя на мѣстѣ, бранилъ моего спасителя Ставри: «Разбойникъ! Разбойникъ!»

Наконецъ, наконецъ, наконецъ стукнула за мной калитка; я вздохнулъ какъ пловецъ, выброшенный волною на берегъ, при всѣхъ поднялъ руки къ небу и сказалъ:

— Нынѣ отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему съ миромъ!

Назли, какъ только почувствовала то же, что́ и я, что она въ безопасномъ мѣстѣ и окружена одними друзьями, внезапно скинула съ головы шаль, какъ изступленная бросилась въ маленькую церковь св. Георгія Новаго Янинскаго, упала на землю около мраморной гробницы его и восклицала: «Святой мученикъ мой… спаси меня!.. Пожалѣй меня, святой ты мой… Не дай мнѣ погибнуть, какъ ты погибъ самъ; елейсонъ му Киріе! елейсонъ му!»

Сбѣжались за нею въ параклисъ всѣ мы: кавассы, я, три женщины, которыя жили при митрополіи, сторожъ и кандильянафтъ 55, и дѣти женщинъ, и слуги епископа. Вслѣдъ затѣмъ вошелъ и самъ отецъ Арсеній съ торжественнымъ и радостнымъ лицомъ. Двое нищихъ приковыляли на костыляхъ.

Назли лежала, приникнувъ лицомъ и губами къ холодному мрамору, и только шептала: « елейсонъ му! Агіе! елейсонъ му!»

И мы всѣ растроганные стояли вокругъ нея и повторяли тихо и всѣ дружнымъ хоромъ: « Елейсонъ имасъ, о Ѳеосъ, елейсонъ имасъ!»


[СЛЕДУЮЩАЯ СТРАНИЦА.]